Сорок и два

      Новенький перевелся в их школу в середине октября, когда дожди уже размыли дороги в кашу, а солнце появлялось только по выходным.       Он стоял у доски, переминался с ноги на ногу, пока классная представляла его одноклассникам. Щуплый, невысокий, со смешными круглыми очками и с глазами как у олененка, которого добровольно-принудительно подставили под свет фар. Взгляд скользил по лицам: кто-то смотрел с любопытством, кто-то с откровенным безразличием, а на задней парте, положив ноги на соседний стул, сидел Рома. Он лениво жевал колпачок ручки и смотрел на новенького так, словно прикидывал, сколько он здесь продержится — до первой перемены или до обеда.       — Антон будет учиться в нашем классе, — закончила представление Лилия Павловна. — Прошу любить и жаловать.       — Жаловать так жаловать, — протянул темноволосый с задней парты, отбрасывая от себя ручку, решив, что ничего больше на этом уроке он писать не собирается. Класс хихикнул.       Антон тогда ничего не ответил. Но имя запомнил: Рома.       Две недели прошли относительно спокойно. Антон не лез к Роме, тот не лез к нему. Новенький влился в класс лучше, чем предполагал хулиган. Но спокойные времена имеют плохую и раздражающую привычку рано или поздно заканчиваться.       Антон шёл на перемене в столовую. После четырех утомительных и мучительно длинных уроков желудок давал знать о своем существовании и о своих потребностях. Когда уже оставался последний поворот до нужного помещения, кто-то задел его плечом сзади. Нечаянно? Наверное. Но бутылка с соком, купленная специально под сочные котлетки, которые должны были сегодня давать, вылетела из руки, с треском ударилась о пол, и тёмно-оранжевая лужа расползлась по линолеуму. Прямо под ноги Роме, который как раз вышел из-за угла.       — Ты охренел? — Пятифан отскочил, брезгливо осматривая забрызганные штанины.       — Это не я. — Пробормотал светловолосый, внутренне вздыхая. Это был его любимый сок.       — А кто, я? — Рома поднял взгляд. В нём не было настоящей злости — скорее привычная готовность защищаться.       — Твой дружок меня толкнул, — Антон скрестил руки в явном неодобрении и кивнул на парня за спиной хулигана. Бяша виновато развёл руками, но его глаза смеялись. Игра. Всё это было игрой, в которую его втянули без согласия.       — У тебя проблемы с доказательствами, новенький.       — У меня проблемы только с идиотами, которые не смотрят под ноги.       Мелкий спор, который мог закончиться словами, но Рома шагнул вперёд, сцепив зубы, и Антон, сам не ожидая от себя такого, толкнул его в грудь. Ответный удар пришёлся в плечо. Драка была короткой, грязной и совершенно бессмысленной — их растащили уже через минуту, но осадок остался.       «Ненависть с первого взгляда» — написали бы в дешёвых романах. Но правда была сложнее. Они просто не сошлись характерами. Антон — прямой, резкий, не терпящий, когда на него давят. Рома — замкнутый, колючий, привыкший, что лучшая защита — это нападение. Между ними словно пробежала искра, только не та, от которой загораются, а та, от которой взрывается порох.       Следующие месяцы превратились в вялотекущую войну.       Они не искали друг друга специально, но школа — слишком маленькое пространство для двух упрямцев. Встречались в коридорах, в столовой, на физре. Перебрасывания колкостями, как гранатами.       — Смотри, не споткнись. Шея тонкая, ещё сломаешь.       — Волнуешься, лапушка?       Пятифан называл его «выскочкой» и «маменькиным сынком», хотя понятия не имел, какая у Антона мать. Тот в свою очередь в долгу не оставался: «хулиганьё», «социопат», «тебе бы в цирке уродов работать, физиономией пугать».       Иногда дело доходило до рукоприкладства. Рома толкнул Антона к стене — тот ответил подсечкой. Антон спрятал рюкзак ромы — Рома вылил воду в его сменку. Мелко, по-детски, но каждый раз оставляло царапины.       Пятифан тогда думал: всё потому, что этот очкастый везде лезет. Потому что смотрит сверху вниз, как будто он — засохшая жвачка на его ботинках. Потому что не отступает, не боится. А это бесит больше всего. Идиот с этими своими светлыми волосами и вечной усмешкой.       Петров думал иначе: всё потому, что Рома закрывается. Как ёж, только иголки наружу. Улыбнёшься — он огрызается. Промолчишь — думает, что ты его боишься. С ним невозможно. И чем больше Антон его видит, тем больше хочется... непонятно чего. То ли ударить, то ли...       То ли.       Мысль обрывалась, не успев родиться.       Так прошло полгода.       А потом Рома перестал ходить в школу.       Сначала никто не обратил внимания. День, два, три. Бяша звонил — тот отвечал односложно: «Норм», «Не хочу». А потом перестал отвечать вовсе.       Антон не собирался к нему идти. Честное слово. Он просто шёл мимо. Просто знал адрес — мало ли, запомнилось после того раза, когда он швырнул рюкзак Пятифана в кусты. Просто толкнул дверь, которая оказалась не заперта.       И сразу понял: что-то не так. В прихожей горел свет, хотя на улице уже давно рассвело, в воздухе висела странная тишина — не пустота, а именно тишина, какая бывает, когда в квартире кто-то есть, но этот кто-то не дышит.       — Рома? — позвал он на всякий случай. Антон не собирался приходить. Проходил мимо, и всё тут. И чисто случайно вспомнил, что он не приходит в школу третий день. Просто захотел убедиться, что этот придурок не вляпался в очередные неприятности.       Пятифан, услышав голос, сжался. Ему показалось, или это бред? Он лежал на диване уже чёрт знает сколько — время распалось на осколки, рассыпалось горячей крупой по полу. Тело болело так, словно его переехало грузовиком. Или двумя. И когда дверь скрипнула, Рома внутренне взмолился: только не он. Кто угодно, только не Петров. Потому что он последний, кто должен видеть Рому таким. Слабым. Раздавленным. Потому что он враг. Потому что если враг увидит тебя беззащитным — ты проиграл навсегда. Из горла непроизвольно вырвался звук, похожий на стон, сразу же придавленный, спрятанный обратно в зубы.       Антон шагнул на порог и замер.       Рома лежал на диване поверх старого пледа, скрючившись, уткнувшись лицом в подушку. Он был в той же футболке, что и три дня назад, когда Антон видел его в последний раз. Только сейчас она висела мешком — Рома за эти дни словно уменьшился. На тумбочке стояла наполовину пустая бутылка воды и разбросанные блистеры от таблеток.       Петров неожиданно для себя почувствовал тревогу. Рома реально больной. Не притворяется. Не прогуливает. Просто лежит тут один, как щенок в подвале. И почему он никому не сказал? Почему Бяша не пришёл? Почему сюда пришёл именно он, чёрт возьми?       — Ты чего разлёгся? — голос вышел грубее, чем хотелось. — Совсем одичал?       Рома дёрнулся, попытался приподняться на локтях — надо было выглядеть нормально, надо было встать, отбить атаку, огрызнуться, но тело не слушалось, мышцы превратились в вату, и он упал обратно. Повернул голову, и Антон увидел его лицо: бледное, с лихорадочным румянцем на скулах, глаза мутные, расфокусированные.       Пятифан смотрел на него и видел его словно сквозь воду. Светлые волосы размывались в ореол. И единственная мысль пульсировала в висках: только не жалость. Что угодно, только не это. Лучше пусть ударит. Лучше скажет что-нибудь гадкое. Тогда он сможет ответить. Тогда он не разревётся, как последняя тряпка, потому что ему так плохо и так страшно, и... Петров пришёл. Из всех людей — именно он.       — Уйди, — хрипло выдохнул Рома. Губы потрескались. — Не надо.       — Балда, — Антон уже пересек комнату, сам не понимая, зачем. Ноги несли его туда, куда не должен был идти враг. Он сел на край дивана — Рома даже не дёрнулся, только зажмурился плотнее, словно от яркого света. — Температура?       — Нормально.       — Я спрашиваю: температура есть?       В ответ молчание. Антон протянул руку и коснулся лба. Сердце ёкнуло — от жара. Хулиган дёрнулся так, будто его ударили током, но сил отстраниться не было. Лоб горел, потный и горячий, как печка.       — Твою мать, — выдохнул Антон. — Ты вообще в курсе, что у тебя на лбу чертики макарена пляшут?       Рома молчал. Шутку он явно не оценил. Ну и ладно. Он лежал, прикрыв глаза, и только ресницы мелко дрожали. Петров заметил, как сильно он вцепился пальцами в край пледа — до побелевших костяшек. Держится, чтобы не провалиться в беспамятство? Или...?       Он вдруг понял с пугающей ясностью: Пятифан боится. Не температуры. Его. Того, что Антон увидит его слабым. Дурак. Какой же он дурак. Они полгода подкалывали друг друга, дрались, прятали рюкзаки, и всё это время Рома просто... боялся. А Антон не замечал.       — Градусник где?       — В ванной. — Голос сел окончательно, превратившись в шёпот. — Антон, иди. Я сам.       — Заткнись.       Петров нашёл градусник в аптечке, налил воды в стакан, зачем-то прихватил влажное полотенце. Всё делал на автомате, хотя зачем он это делал — не понимал. Враг же. Он должен был развернуться и уйти, оставив этого колючего ежа умирать в одиночестве. Но ноги не слушались.       Вернулся в комнату и застал Рому в той же позе. Тот даже не пошевелился, когда Антон сел рядом и взял его за руку, чтобы поставить градусник.       — Холодно, — выдохнул Рома, но пальцы не убрал. Наоборот — на секунду сжал ответно, словно ища опору, и тут же ослабил хватку, будто обжёгся.       Пятифан почувствовал тепло чужой руки и подумал, как же это хорошо — просто держать. Просто чувствовать, что рядом кто-то есть. Но нельзя. Нельзя показывать, что ему это нужно. Антон уйдёт. Все уходят. А если сам уйдёшь первым — не так больно.       — Потерпишь.       Петров смотрел на секундомер. Минуты тянулись бесконечно. В комнате было слышно только тиканье старых часов на стене и неровное дыхание Пятифана. Он поймал себя на том, что всё ещё держит его за запястье, ощущая, как бьётся пульс — частый, слабый, неровный.       Если бы Рома умер здесь — Антон узнал бы об этом через неделю. Нашёл бы в новостях. Или не нашёл. И ходил бы по школе, думая, что тот просто прогуливает. Злился бы. А потом бы некому стало злиться.       Писк градусника заставил обоих вздрогнуть.       Сорок и два.       — Ты в курсе, что с такой температурой люди в больницу попадают, а самые везучие — в объятия к Богу? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Угу.       — И почему ты не позвонил?       Рома открыл глаза. В них плескалась усталость и отстранённость.       — Кому?       Светловолосый ничего не ответил. Пятифан мог попросить о помощи как минимум Бяшу — своего лучшего друга и названного брата, но Петров знал, что Рома слишком привык разбираться со всеми своими проблемами сам. Он молча стряхнул градусник, поставил его на стол, взял блистер с таблетками и высыпал на ладонь две капсулы.       — Пей.       Рома послушно приподнялся, опираясь на локоть. Антон обхватил его за плечи свободной рукой, помогая сесть. Тот был легче, чем он думал, и горячий даже сквозь ткань футболки. Когда Антон поднёс стакан к его губам, Рома пил мелкими глотками, и вода стекала по подбородку, падая каплями на футболку.       Хулиган чувствовал чужую руку на плече. Интересно, знает ли он, как Рома ненавидит себя за то, что ему это нравится? За то, что каждое утро в школе он ждал его появления? За то, что подкалывал, чтобы Антон посмотрел на него? За то, что врал себе, будто ненавидит, когда на самом деле...       — Хватит, — выдохнул Рома, когда таблетки были проглочены. Он попытался отодвинуться, но Петров не отпустил. Уложил обратно на подушку, накрыл пледом, который сбился в ногах, обвивая их как лианы.       — Лежи.       — Ты можешь идти.       — Я сказал: лежи.       Рома хотел что-то ответить, но вместо этого закашлялся — сухо, надрывно, всем телом. Антон ждал, пока приступ пройдёт, и сам не заметил, как снова положил ладонь ему на лоб. Проверить, не стало ли хуже. Глупость, конечно, таблетки только начали действовать.       — Глупый, — сказал Петров тихо, сам не зная, к кому это относится.       Глупый колючий идиот. Они тратили время на войну, когда могли бы... на что? На что они могли бы его потратить? Он не знал. Он вообще ничего не знал. Он знал только, что не может уйти. Не сейчас.       Рома не ответил. Он проваливался в сон, и Антон видел этот момент — как расслабляются напряжённые плечи, как разжимаются пальцы, вцепившиеся в плед. Лицо во сне становилось совсем другим. Беззащитным. Почти детским.       Петров сидел рядом и смотрел.

***

      Ночь он провёл в кресле. Сам не заметил, как задремал, уткнувшись подбородком в грудь, и очнулся оттого, что кто-то тянет его за руку. Рома метался в бреду, хватал ртом воздух, бормотал что-то несвязное. Антон опустился на колени перед диваном, взял его лицо в ладони.       — Тише, я здесь. Слышишь? Здесь.       Сквозь сон Рома узнал этот голос. Он злой. Он всегда злой на Рому. Но сейчас он не злой. Сейчас он... боится? За него? Не может быть. Наверное, кажется. Это температура. Это не по-настоящему.       Пятифан затих не сразу. Он вслушивался в голос, как слепой вслушивается в шаги, и постепенно дыхание выровнялось. А потом, уже засыпая, он потянулся к Антону — просто потянулся, как тянется ребёнок к теплу, — и прижался щекой к его руке. К запястью.       Антон замер.       Он не выдернул руку. Не смог. Так и сидел на холодном полу, чувствуя, как под щекой Пятифана бьётся его собственный пульс — навстречу чужому жару. Часы тикали. За окном серело небо.       Антон подумал, что если бы ему кто-нибудь сказал полгода назад, что он будет ночевать у этого придурка на полу, держа его за руку, он бы расхохотался в лицо. А потом, наверное, ударил. Но сейчас... сейчас он не хотел быть нигде, кроме этого места. И это было страшнее любой температуры.       В какой-то момент он снова провалился в сон, положив голову на край дивана, и снилось ему что-то тёплое и очень хрупкое, что нельзя разжать пальцы, иначе разобьётся.

***

      Утром Рома проснулся первым.       Он лежал неподвижно, боясь дышать, потому что на краю его кровати, сжимая во сне его ладонь, спал Антон. Белокурые волосы растрёпаны, под глазами залегли тени, лицо уставшее и почему-то совсем не злое.       Пятифан смотрел на их переплетённые пальцы и не верил.       Глядя на чужую руку в своей, Рома понимал лишь одно: Петров остался. Он реально остался. Враги не остаются. Враги не держат за руку посреди ночи, когда ты бредишь. Враги не приносят суп и не спят на полу, потому что боятся, что ты умрёшь. Значит, Антон никогда не был врагом. А кем же он был? И что теперь с этим делать?       На плите в кухне давно остыл суп, накрытый тарелкой, чтобы не выветрился вкус. В комнате пахло лекарствами, а рука Петрова была тёплой и очень мягкой, и Рома боялся пошевелиться, чтобы это не исчезло. Чтобы он не проснулся в пустом холодном доме один, без тепла чужой ладони.       Но когда веки Антона дрогнули и приоткрылись, оповещая, что их хозяин просыпается, Рома спохватился и первым отдёрнул руку.       — Очухался? — голос хриплый, будто это он всю ночь провалялся с температурой. — Вставай давай. Пойдём есть.       Он поднялся с пола, на котором провозился всю ночь, потянулся, хрустнув шеей, и вышел из комнаты, не оборачиваясь.       Пятифан принял сидячее положение, прижимая к груди одеяло. В горле саднило, голова ещё кружилась, но ощущение чужих пальцев на ладони всё никак не хотело исчезать.       Через минуту из кухни донёсся слегка раздражённый голос:       — Долго мне тебя ждать? Пошевеливайся, идиот!       И в этом «идиот» не было злости. Вообще ничего не было, кроме усталости и того, что оба они пока не готовы были назвать вслух.       Рома улыбнулся. Искренне улыбнулся. Впервые за последние несколько дней.       Антон, стоя на кухне спиной к двери, сжимал в руке градусник, на котором всё ещё горели цифры: сорок и два.       Антон понял, что влип. Реально влип. Потому что если после всего этого он сможет смотреть на Рому и делать вид, что они враги — он гениальный актёр. А он не актёр. И больше не хотел притворяться. Только вот... что скажет Пятифан, когда узнает? Что скажет, когда поймёт, ради чего Антон задирал его всё это время? Бессмысленно сейчас об этом думать. Главное сейчас — вылечить Рому и поставить наконец в их вражде точку.       Точку, с которой начнётся новая глава их жизни.