(Не)благоприятный исход

Вероятно, прошло немало времени, прежде чем он, наконец, начал смутно осознавать себя. Сколько? Юноша затруднялся ответить. Время продолжало мирно течь своим чередом, не останавливаясь, не дожидаясь, пока он, очевидно, отстал, остался в одном роковом дне, который решил все, навсегда пресекая дальнейшие попытки бороться. Даже дай ему подобную возможность – не стал бы более растрачивать силы впустую, кричать в никуда, когда стены особняка, как выяснилось, обладали удивительно хорошей звукоизоляцией. Два года он бился об эти стены, надеясь пошатнуть их своими усилиями. Но что толку? Сколько бы он ни пытался, сколько бы сил ни потратил, теперь все это, пожалуй, не имеет ровным счетом никакого значения. Можно было никогда не верить в судьбу, но мог ли у этой истории быть иной исход? Сейчас стало как никогда очевидно, что нет. Фэй Ду казалось, будто в одно мгновение его тело потеряло свой вес. Находясь на грани между сном и явью, он ощущал себя странно, однако не мог заставить окончательно погрузиться в беспамятство, как и не имел желания приходить в сознание. Многие искушенные писатели, описывая минуты окончания человеческой жизни, любят предавать поэтичности и красок этому событию, применяя изощренные метафоры и сравнения. Однако юноше всегда было сложно понять: почему естественному процессу смерти люди придают столько значение? В том, что дышащий жизнью человек постепенно превращается в бездушный труп, он не мог найти совершенно ничего поэтичного и достойного внимания. Это должно было вызывать печаль, возможно сочувствие и отчаяние, с которым люди зачастую смотрят на совершенно незнакомых им при жизни людей, вероятно осознавая, что когда-нибудь их ожидает та же участь. Но что делать, если подобного рода чувства давно были искоренены, а запрет на них выжжен на костях? Даже в момент собственной смерти Фэй Ду не смог почувствовать ни капли сожаления. Возможно, в его жизни на самом деле не было ничего ценного: ничего, за что стоило бы побороться, ничего, о чем следовало бы жалеть. К удивлению самого юноши, он не испытал даже долгожданного облегчения оттого, что его личный кошмар наконец закончился, пусть даже подобным неприглядным образом. В его сердце образовалась пустота. Такая же темная и всепоглощающая как та, что была вокруг. Будто в одно мгновение его грудную клетку вскрыли самым варварским образом, не оставив ничего от тех отголосков чувств, которые при жизни не успел окончательно подавить в нем Фэй Чэнъюй. На миг он ощутил странную, почти безмятежную отрешенность. Так на самом деле ощущается смерть? Однако, кто знает, как сильно он провинился в предыдущей жизни. Как оказалось, даже после смерти Фэй Ду может только мечтать о заветных минутах покоя. Самый что ни на есть отвратительный звук возник слишком внезапно, без возможности определить откуда он раздавался, однако резал слух так, что возникало желание оглохнуть, только бы больше никогда этого не слышать. Юноше пришлось принять тот факт, что прохлаждаться дальше не выйдет. Он мгновенно пришел в себя. Но темнота не отступила по одному лишь его желанию, он не мог наблюдать за тем, что, в конце концов, происходит вокруг, не мог понять, где очутился, только ужасный, не поддающийся всякому описанию шум раздавался, казалось, отовсюду. Это было похоже на то, будто все самые неприятные слуху звуки собрали в ужасающую симфонию, способную самого психически уравновешенного человека довести до ручки мгновенно. Действительно весьма изощренная пытка. Но если прислушаться, становилось понятно – набором звуков это вовсе не являлось. Это напоминало человеческую речь, расслышать которую, конечно, было почти невозможно из-за того, до какой степени она оказалась искажена. В том, чтобы пробираться через это безобразие звучаний, Фэй Ду не видел абсолютно ничего занимательного, не имея желания добровольно подвергать себя подобным пыткам. Но речи о том, чтобы делать это по собственной воле, как вскоре оказалось, и не шло, так как заглушить невыносимый шум не представлялось возможным. На счастье юноши, всепоглощающая темнота вокруг вскоре уступила место знакомым очертаниям. Искусственный свет ослепляет, вызывая желание прикрыть рукой глаза, но раньше, чем оно было осуществлено, его сбил вновь раздавшийся ужасающий воображение звук. Обзор все еще был слишком ограничен, чтобы разглядеть его источник, однако на этот раз среди какофония отвратительных звучаний довольно четко можно было расслышать искаженный голос. Фэй Ду по-прежнему не мог разобрать слов, как и не мог определить говорящего. Он не испытывал страха, это чувство было окончательно забыто им два года назад, однако нечто в звучании голоса, который он едва мог разобрать, заставило мурашки пробежать по всему его телу. Почти заученная дрожь – въевшийся в плоть и кости страх, от которого не избавиться так быстро и просто. Интуиция подсказывала ему, что в происходящем было что-то неправильное. Юноша не сразу заметил, что именно было не так. Сознание Фэй Ду будто бы было слегка затуманено, и он никак не мог заставить себя соображать, как бы не старался. Возможно, слишком сильно он приложился головой? События последнего дня сейчас были довольно размыты в его памяти. И только одна мысль вскоре пробилась сквозь туман, острой болью врезаясь в сознание. Умер. Он не мог выжить, не так ли? Откуда в таком случае возникли эти странные ощущения? Где он находится? Это предсмертный бред? Галлюцинации от недостатка кислорода? Пространство вокруг постепенно озарялось светом – обзор Фэй Ду стал больше, позволяя убедиться в первоначальной догадке. Место, где он очутился, действительно было их особняком. Юноша внезапно подумал о том, что если он действительно бредит, то его сознание, должно быть, решило сыграть с ним злую шутку, раз он вернулся в особняк. Неужели даже в смерти ему не сбежать из этого кошмара? Одно лишь только осознание того, где он сейчас находится, вызвало у Фэй Ду непреодолимое желание бежать, не оглядываясь, пока он не окажется как можно дальше от этого проклятого места. Однако, его тело – было ли оно? – оказалось бесполезным, не пожелав подчиняться, и, как на зло, юноша застыл на месте. Фэй Ду наконец смог полностью оглядеть пространство вокруг. Очевидно, он находился на первом этаже особняка. Тяжелая люстра, свисающая с потолка, яркий свет которой сперва ударил ему по глазам, на самом деле не могла справиться с освещением столь внушительного помещения, отчего казалось, будто в более отдаленных углах царил вечный мрак. Поднимая взгляд к свету, юноша почти рефлекторно попытался прикрыть глаза рукой. Впрочем, безуспешно. Свет будто бы вовсе проходил насквозь, в то время как ладонь не являлась ему препятствием. Это не было удивительным, и Фэй Ду должен был заметить раньше, если бы только не находился сейчас в таком раздрае, не зная на чем остановить свое внимание. Очевидно то, что его тело – скорее то, что от него осталось – стало полупрозрачным, пропуская свет, и позволяя смотреть сквозь него, всё-таки было проблемой, требующей к себе внимания. Происходящее здесь определенно выходило за рамки его понимания, но с этим можно было смириться, только вот… Времени на раздумья, как оказалось, ему отводилось не много, прежде чем размышления наглым образом прервал звук, донесшийся на этот раз из определенной части особняка. Он наконец мог определить, что стало источником этого невыносимого шума. Его взору предстал сам хозяин особняка, весьма непринужденно разговаривающий с кем-то около лестницы на второй этаж. Только сейчас юноша заметил, что в особняке были посторонние: несколько офицеров опрашивали персонал, в то время как некоторые из них занялись осмотром второго этажа. Взгляд Фэй Ду, однако, будто замылился на мгновение. Он совершенно не замечал никого вокруг, когда поле зрения его постепенно сужалось до тех пор, пока в нем не остался только лишь один человек. Фэй Чэнъюй выглядел довольно мрачным и весьма серьезным, однако по выражению его лица было слишком сложно что-либо прочесть. Казалось, оно не выражало глубокого беспокойство или скорби, в нужный момент он выглядел слегка обеспокоенным, показывая неравнодушие к судьбе сына, и оставался собранным в остальное время. Фэй Ду необязательно было слышать, как и о чем говорил Фэй Чэнъюй, чтобы понять: у него все было под контролем. Этому человеку не было присуще беспокойство, как и любое другое проявление человечности. Только холодный расчет. Он ничуть не изменился за прошедшие два года: в тот день, когда Фэй Чэнъюй наконец вернулся из отъезда, когда полиция допрашивала его, когда он смотрел на ее холодный труп, на его лице была та же гримаса. Он позволил себе показать лишь толику беспокойства, чтобы его облик не выглядел чересчур равнодушным, чтобы офицеры, которым поручили расследовать это дело, решили, что президенту Фэю небезразлична судьба женщины, для которой он стал погибелью. Каждая показанная им эмоция будто была игрой на публику, и каждый раз люди велись на это. Фэй Ду не мог поверить, что кто-то не замечает очевидной лжи во всем, что делает Фэй Чэнъюй. Кажется, полиция уже обеспокоилась его пропажей. Что они скажут теперь? Есть ли хоть какие-то шансы на успешное закрытие этого дела? – Господин Фэй, вы уверены, что ваш сын не возвращался домой сегодня? Не могли ли вы… пропустить его возвращение? – до юноши, который пытался составить наконец полную картину происходящего, донесся ровный, уверенный голос. Это разительно отличалось от того, как слышались ему слова Фэй Чэнъюя, и на мгновение Фэй Ду позволил себе выдохнуть. Решившись своевременно отвести взгляд, он обнаружил, что человеком, с которым говорил Фэй Чэнъюй, был никто иной, как… офицер Ло. Фэй Ду почти готов был рассмеяться над тем, куда повернула эта история. Конечно, кто как ни Ло Вэньчжоу мог осмелиться говорить с президентом Фэем таким образом? Ему, очевидно, с самого начала недоставало способности промолчать, когда того требовала ситуация. Фэй Чэнъюй, однако, любезно сделал вид, будто бы не заметил намека в его словах: – Конечно, я уверен. По всей территории особняка расположены камеры видеонаблюдения, если вас все еще одолевают сомнения, вы можете убедиться в этом сами, просмотрев записи. Я уже связался с его классной руководительницей: судя по ее словам, Фэй Ду был сегодня в школе. Я предполагаю, что он мог сбежать куда-то после окончания уроков, – юноша, заинтересованный разговором, бросил все усилия на то, чтобы разобрать слова среди хаотичного шума. Единственным его настоящим желанием на данный момент было закрыть уши, избавить себя от этой пытки, однако он был уверен в том, что это сейчас будет не слишком полезно. А разговор напротив, оказался Фэй Ду неожиданно интересен. Юноша приблизился, в надежде лучше понять суть происходящего по обрывкам фраз. Только сейчас, обнаружив в себе силы сдвинуться наконец с места, он обнаружил, что не стоит на земле вовсе. Над полом он практически парил. Расстояние, разделяющее его с говорящими, он почти пролетел, впрочем, быстро приспособившись к новому, удобному способу передвижения. Фэй Ду, недолго думая, устроился на уровне лестничных перил позади Фэй Чэнъюя, на которые «облокотился», – весьма сомнительное понятие, учитывая его положение – наблюдая за выражением лица офицера. На лице Ло Вэньчжоу, казалось, крупными буквами можно было прочесть все, что он об этом думает. Слова президента Фэя, очевидно, вызывали у офицера самую настоящую бурю. Не нужно было уметь читать людей как книги, чтобы, глядя на него сейчас понять, что высказать офицер Ло хотел очень и очень многое. Вероятно, в этот момент он был близок к тому, чтобы достичь просветления и, что удивительно, смог оставить свои комментарии при себе. – Записи, говорите? Мы непременно ознакомимся, — только замечает Ло Вэньчжоу, внимательно наблюдая за реакцией Фэй Чэнъюя. Президент Фэй представлял из себя образец спокойствия. Его лицо не дрогнуло ни на мгновение, заставляя офицера заведомо увериться в том, насколько провальная это идея. Очевидно, он предпочитал тактично игнорировать недоверие в голосе Ло Вэньчжоу, и его весьма красноречивое выражение. Фэй Ду находил эту гримасу и то, как офицер Ло пытался вести беседу, весьма забавным зрелищем. Это могло бы даже отвлечь его ненадолго от ужасающего шума, который теперь был совсем рядом. Несомненно, нечто подобное весьма подходило Фэй Чэнъюю, однако это не отменяло тех мучений, которые испытывал юноша каждый раз, стоило этому человеку заговорить. – Вам предоставят записи. Если что-то будет нужно, только скажите, я постараюсь сделать все, что в моих силах. Надеюсь только, что Фэй Ду поскорее найдется. Возможно, из-за работы я уделял ему слишком мало внимания, это моя вина, – мужчина вздохнул с толикой тоски. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что он в самом деле был любящим отцом, который искренне обеспокоен пропажей сына. Ло Вэньчжоу, однако, почувствовал, что его сейчас вывернет наизнанку от того количества лжи и притворства, которое ему пришлось сегодня услышать. Говоря о том, какой Фэй Ду лицемерный, ему действительно стоило почаще видеть его отца, чтобы не забываться! Офицер не смог бы объяснить не вовлечённому в это человеку, почему Фэй Чэнъюй вызывает у него столь противоречивые эмоции. Можно было списать все на некое шестое чувство, однако Ло Вэньчжоу не был склонен поддаваться неизвестному «чутью», когда у него совершенно не было оснований для подобных предположений. К тому же в чем именно заключалась так называемая «подозрительность» Фэй Чэнъюя он сказать не мог, как и того, в чем его подозревает. Конечно то, что с членами его семьи странным образом что-то случалось: сначала самоубийство жены, теперь пропажа сына, было странным. Однако, как он мог быть с этим связан? Какого черта вообще твориться в этой семье?

Где Фэй Ду?