Объект: Чонгук

Я просыпаюсь раньше, чем открываю глаза. Сначала шея. Всегда она. Не затылок, не спина, не руки — именно шея, место под ухом, где когда-то входил металл, где под кожу шли иглы, ток, команда, боль, что угодно, только не тишина. Теперь там ничего нет. Так говорят врачи. Так говорит он. Так говорит зеркало, когда я заставляю себя в него смотреть. Но шея не верит никому. У нее своя память, свой страх, свой бог. Я просыпаюсь, потому что она вспоминает первой. Комнату, кровать, серый рассвет за матовым стеклом, ремень, фиксатор, холодный стол. Чью-то ладонь в перчатке на подбородке и промозглое «смотри вперед». Я распахиваю глаза. Потолок. Белый. Обычный. Не операционный. Без лампы над лицом. Без отражателя. Без прозрачного экрана сбоку. Без голоса в динамике. Есть только тихий серый свет и шов трещины в штукатурке над окном. Я дышу слишком быстро. Это я понимаю уже потом, когда грудь начинает болеть. Рядом тепло. Чужое. Живое. Я поворачиваю голову и вижу его. Он спит на боку, лицом ко мне, одна рука под подушкой, вторая лежит между нами, ладонью вверх, будто даже во сне не до конца убирает возможность прикоснуться. Волосы лезут на лоб, под глазами тени, на губе тонкая белесая пленка. Я смотрю слишком долго. Кажется, если моргну, он исчезнет. Это глупая мысль. Детская, почти постыдная. Но именно такие мысли приходят утром. Не большие и важные, а самые голые. Те, которые днем ты не подпускаешь близко. Плечо забинтовано уже не так грубо, как в первые дни, но тело все равно помнит, где оно было сломано. Он здесь. Он не ушел. Ночь была настоящей. И вот это пугает больше всего. Не потому что было плохо, наоборот, потому что было хорошо. Потому что я до сих пор не понимаю, как жить с хорошим, если раньше за любой мягкостью почти всегда приходила боль. Тело училось слишком долго. Оно тупое в этом плане. Запоминает ужас быстрее, чем нежность. Любое прикосновение сначала оценивает как угрозу и только потом — если повезет — как нечто другое. Он шевелится. Ресницы дрогнули. Я напрягаюсь прежде, чем успеваю подумать. Это происходит так быстро, что мне самому противно. Плечи подбираются. Живот сводит. Правая рука будто тяжелее левой, хоть врачи и говорят, что это остаточное восприятие и скоро это пройдет. Левая почти сама поднимается к шее. Проверить. Там ли что-то. Есть ли на коже снова раскаленное железо. Он открывает глаза. Смотрит на меня. На руку у шеи. На то, как я сижу. И я вижу в его лице ту секунду, когда он понимает все сразу. Не только то, что мне опять снилось. И не только то, что я проснулся неправильно. А то, что ночь не починила ничего. Не сняла память. Не стерла механизм. Не превратила меня в человека из другого жанра, более удобного, более простого, более подходящего для счастья. В комнате тихо. Он садится слишком резко. Я тоже. И это уже похоже на плохое начало. — Все нормально, — говорю я. Сразу. Почти машинально. Слишком быстро. И уже по тому, как дергается у него рот, понимаю: неправильно. Ненавижу эту фразу. Но она вылезает сама. Всегда. Она безопасная. Ее удобно выплескивать наружу. За ней можно спрятать все, что происходит внутри. Он смотрит на меня несколько секунд. — Не надо, — говорит он. Голос хриплый после сна. Низкий. Настоящий. Я знаю, что он имеет в виду. И все равно спрашиваю: — Что? — Делать вид. Я отвожу взгляд. На одеяло. На собственные пальцы. На светлую полосу простыни, смятой между нами. — Я не делаю. Он молчит. Эта пауза хуже прямого ответа. Я поднимаю голову. — Вру? — Нагло пиздишь. И вот так, просто, без укола, без злости почти, он попадает именно туда, куда не надо. Потому что да. Вру. Не ему даже. Себе. Постоянно. На каждом шаге. Когда говорю, что привык. Когда говорю, что могу спать. Когда отвечаю врачам, что голова ясная. Когда позволяю себе лечь рядом с ним, а потом просыпаюсь так, будто меня снова достают из холодильной камеры на новый день испытаний. Он двигается. Хочет подлезть ближе. Я вижу это заранее по мышцам живота, по тому, как у него переносится вес. И отшатываюсь прежде, чем успеваю остановить себя. Всего на пару сантиметров. Не потому что хочу уйти. Не потому что боюсь его. Просто тело решает быстрее. Сначала расстояние. Потом разбор. Всегда так. Я бы хотел, чтобы он этого не заметил. Но он замечает. Конечно. Он всегда замечает. На секунду лицо у него становится пустым. Не обиженным. Не злым. Просто таким, будто его ударили туда, куда давно уже и без того больно. Я ненавижу себя именно за такие секунды. Не за кровь. Не за тела. Не за то, что делал, когда был чужим оружием. А за это. За то, как даже теперь, когда он рядом, когда он выбирает остаться, я все равно умудряюсь превратить что-то простое в кривой рваный жест. — Прости, — говорю я. Он злится сразу. Не кричит. Не срывается. Но я вижу по шее, по челюсти, по тому, как темнеет взгляд. — Не смей извиняться за это. Я не знаю, что на это ответить. Потому что если не за это, то за что вообще тогда извиняться? За то, что я плохо сплю? За то, что просыпаюсь как лабораторная псина? За то, что иногда на секунду все еще хочу убрать от себя его руку не потому, что не хочу касания, а потому, что в голове вспыхивает: после прикосновения будет больно, приготовься? Он садится на кровати. Я чувствую, как пространство между нами меняется. Становится плотнее. Тяжелее. Слова не приходят. Только вопросы. Плохие. Постыдные. Маленькие и липкие. Зачем ты меня забрал? Зачем ты все еще здесь? Зачем ты смотришь так, будто со мной можно жить, если я сам не понимаю, как со мной сидеть в одной комнате утром? Он просит показать плечо. Я не хочу. Не потому что больно, хотя больно тоже. А потому что любое «покажи» все еще проходит по мне током — не от смысла, от формы, от привычки тела. Но он ждет. Я тяну вниз ворот футболки. Холод воздуха касается старых рыхлых шрамов. Его пальцы — нет. Он ими проводит рядом, не по самой коже, где больно, а по краю. Будто говорит мне: я вижу это, но не собираюсь вскрывать без спроса. Я выдыхаю. Слишком громко. Он спрашивает, болит ли. Я отвечаю правду: — Иногда кажется, что там все еще что-то есть. Он понимает. Сразу. Это я тоже вижу. Ему не надо объяснять, как память может жить в месте, где физически уже ничего не осталось. В коридоре грохает тележка. Металл о плитку. Короткий, резкий звук. И мир исчезает. Не целиком, по частям. Сначала палата становится слишком яркой. Потом слишком плоской. Потом сужается до прямоугольника двери, до голоса за стеной, до щелчка рации. Шаги. Тяжелые. Мужские. Смена. Охрана. Медик. Я не знаю. Это уже не важно. Потому что тело решает: сейчас. Сейчас будет опять. Я перестаю дышать как человек. Слышу его голос. Далеко. Сначала имя. Потом еще что-то. Потом «ты здесь». Потом «смотри на меня». Я не могу. Две картинки налезают друг на друга. Белая палата и белая операционная. Дверь этой комнаты и прозрачный экран лаборатории. Его голос сейчас и чей-то чужой тогда: «удерживайте», «сброс протокола», «повторный импульс». Потом он говорит: — На тебе нет ремней. И это почему-то срабатывает. Медленно. Грубо. Как если бы кто-то ломом поддел примерзшую дверь. Я моргаю. Вижу его. Слишком близко. Слишком ясно. Слишком живо. И в ту же секунду в тело ударяет паника от того, что я опять выпал у него на глазах. Я вскакиваю. Он тоже. Я толкаю его. Не со зла. Просто чтобы убрать от себя все, что давит, все, что близко, все, что грозит стать настоящим. Он врезается в стену. Я понимаю, что сделал, еще до того, как он ругается. Лицо у меня, наверное, в этот момент совсем чужое. Потому что внутри все уже горит стыдом. Я ненавижу этот стыд. Он липкий, бесполезный. Он не помогает, только добивает. Я хочу сказать, что не хотел. Что не это имел в виду. Что это не про него. Что если бы я мог выдрать из себя эту реакцию, я бы выдрал. Но он уже срывается сам. Не в истерику. В ярость. Я редко вижу у него именно такую — не боевую, не короткую, а ту, что копится слишком долго и потом выходит сразу всем весом. Он хватает меня за плечи. Держит. Не больно. Но так, что не уйдешь. И говорит. Про то, что заебался. Про то, что я все время списываю себя заранее. Про то, что я решаю за него. Про то, что ему хуже именно от этого. Каждое слово входит глубоко. Потому что оно правдивое. Потому что я действительно так делаю. Всегда. Если становится трудно — сначала думаю, как исчезнуть самому, чтобы никому не пришлось отталкивать. Если страшно — пытаюсь отойти, пока меня не отодвинули. Если хорошо — почти сразу ищу, где за это придется платить. Я все время живу на опережение собственного выбраковывания. И только когда он говорит это вслух, я понимаю, насколько уродливо это выглядит со стороны. — А что мне делать? — спрашиваю я. Не спорю, я действительно не знаю. Он отвечает: не решать за него. Не убирать себя из комнаты первым. Не превращать себя заранее в расходный материал. Он говорит еще что-то. Честное. Про то, что не смог бы оставить. И в какой-то момент я спрашиваю то, что на самом деле хотел спросить уже давно: — Зачем ты вообще меня забрал? Вопрос выходит тише, чем я ожидал. Но в комнате после него так пусто, что мне кажется — его слышно и в коридоре, и этажом выше. Он отвечает не сразу. Я успеваю подумать, что это и есть ответ. Но нет. Он говорит: — Потому что не смог оставить. И этого достаточно, чтобы внутри у меня что-то опасно дрогнуло. Не от счастья. Хуже. От того, насколько сильно я хочу верить этим словам. Дверь открывается. Входит Чимин. Я видел его в драках, в коридорах метро, на крыше, с ножом, с пистолетом, усталого, злого, раненого. Но, кажется, именно в такие минуты он выглядит опаснее всего — когда заходит в комнату, сразу считывает весь пиздец по напряжению воздуха и решает разрулить это двумя фразами. Он смотрит на нас. На перевернутый стул. На расстояние. На лица. И почти сразу выдает то, что надо. Резко. Грубо. Смешно не к месту. Это бесит. И потому работает. Он заставляет нас обоих сесть. Приказывает дышать, будто мы два ебаных идиота, забывших базовую физиологию. В каком-то смысле так и есть. Когда он уходит, становится тише. Но уже не мертво. Я сижу на полу рядом с кроватью. Он — тоже. Не смотрит на меня все время. Это облегчает. Слишком пристальный взгляд сейчас бы разорвал меня в щепки. Я спрашиваю, не жалеет ли он. О том, что забрал меня. Вопрос мерзкий. Но если не задать его сейчас, я буду носить его в себе еще недели, месяцы, годы — сколько дадут. Он отвечает, что жалеет о городе, о мертвых, о тех, кого не вытянули. Но не обо мне. Я верю ему. Не до конца, не спокойно, но достаточно, чтобы не начать сразу искать подвох. Потом говорю, что думал: рядом с ним становится легче. Он отвечает, что будет еще лучше, просто не сразу. И от этого у меня в груди впервые за утро что-то не рвется, а укладывается. Когда он протягивает руку ладонью вверх, я смотрю на нее долго. Нормальная ладонь. Живая. С коротким шрамом у основания большого пальца. Теплая. Человеческая. Без приказа. Без «подойди». Без «руку сюда». Без «не двигайся». Просто выдвинута в предложении. И, наверное, в этом вся разница между прошлым и сейчас. Я вкладываю свою. Он сжимает пальцы. Не сильно. Но достаточно, чтобы я чувствовал контакт целиком, а не урывками. Мы сидим так молча. Я слушаю утро. Шаги в коридоре. Дальнюю дверцу лифта. Голос медсестры. Скрип ручки. И ни один из этих звуков не заканчивается болью. Это все еще удивляет. Очень. Я думаю о городе. О дыме. О том, как он держал мое лицо ладонями там, внизу, у узла, когда все орало красным светом. О том, как потом поцеловал меня в последний момент, будто этим можно было вышибить из головы целую лабораторию. О том, что, возможно, именно так оно и сработало. Не как чудо, как трещина. Маленькая, упрямая трещина в том, что казалось вечным. Я думаю о себе. О том, что все еще не знаю, что делать с тишиной, хорошим, касанием, выбором, утром, в котором никто не умер из-за меня за дверью. Но его ладонь в моей руке — реальная. Плечо рядом — реальное. Серый свет — реальный. И, наверное, пока этого достаточно. — Тэхён, — говорю я тихо. Он поворачивает голову. — Мм? Я долго не могу подобрать слова. Потом все же говорю правду: — Утро хуже, чем ночь. Он криво усмехается. — Да. Ночь хотя бы занята делом. Я почти смеюсь. Почти. — Но ты все равно остался. Он смотрит на меня очень прямо. — Да. Я киваю. Принимаю это хотя бы на сегодня. За окном становится светлее. День приходит, как бы мы оба к нему ни относились. И я вдруг понимаю простую, тяжелую вещь: страх никуда не делся. стыд никуда не делся. прошлое никуда не делось. тело все еще помнит. шея помнит первой. сердце — сразу после. Но теперь рядом есть человек, который, похоже, готов смотреть на все это и не уходить. И, наверное, именно с этого и начинается жизнь после — с повторения. Утро за утром. Шаг за шагом. Рука в руке.