Объект: Чонгук

После операции Чонгук изменился еще раз. На этот раз — тихо. Без сирен, без красного света, без рушащихся стен и без ощущения, что мир снова сейчас вывернет внутренности наружу. Просто однажды утром Тэхён вошел в палату и увидел, что от той правой руки, которая в последние часы в Раккун-Сити уже меньше всего напоминала человеческую, больше ничего не осталось. Мутация ушла слишком глубоко. Даже после стабилизации ткани продолжали вести себя как чужие — воспалялись, отмирали, пытались регенерировать во что-то новое и снова разваливались. Намджун объяснял это спокойно, медицински, без лишней драмы: поражение зашло слишком далеко, костная структура была изуродована, мышечные волокна уже не подчинялись нормальной анатомии, а оставлять это значило просто дать телу еще один шанс сожрать само себя. Поэтому руку ампутировали выше локтя. Чисто. Высоко. Без вариантов. Тэхён тогда выслушал все до конца, не перебивая. Потом вышел в коридор, закурил прямо под табличкой NO SMOKING и так сильно сжал пачку в кулаке, что помял сигареты к чертовой матери. Не потому, что не понимал необходимости. Понимал. Именно это и бесило сильнее всего. Не бессмысленная жестокость судьбы. Не трагедия, вполне рациональное, правильное, хирургически оправданное решение, которое все равно ощущалось так, будто у Чонгука отняли еще один кусок жизни — уже после того, как вроде бы наконец перестали ломать его изнутри. Когда он вернулся в палату, Чонгук не спал. Лежал на боку, лицом к окну, и молчал так неподвижно, что на секунду Тэхёну стало не по себе. Слишком уж это напоминало ранние дни карантина, когда Чонгук мог сидеть или лежать без движения часами — как будто не понимал, разрешено ли ему вообще шевелиться без команды. На нем была свободная больничная футболка, слишком широкая в плечах, и под правым рукавом ткань теперь заканчивалась пустотой. Край аккуратно закрепили, чтобы не болтался. Шея под бинтами казалась тоньше. Скулы — резче. После операций и недель восстановления он ощутимо похудел, и в этом было что-то до боли молодое: без боевого снаряжения, без швов, тянущих силуэт вниз, без той лабораторной чудовищной массы, которой его когда-то набили, Чонгук выглядел слабее, человечнее. И от этого иногда становилось хуже. Потому что теперь было особенно ясно видно, сколько у него вообще украли. Тэхён подошел ближе. Чонгук повернул голову не сразу. Сначала только взгляд скользнул в сторону, потом уже все остальное. В его глазах не было паники, там была тишина. Очень внимательная, очень сухая, взрослая тишина, не было возможности тратить силы на громкий шок. — Болит? — спросил Тэхён. Чонгук едва заметно пожал плечом. — Уже меньше. Вранье. Не полное. Но все же. Намджун заранее предупредил, что первое время будет не только обычная послеоперационная боль. Будет еще фантомная. Та самая особенная дрянь, от которой не спасают никакие логические объяснения: рука уже отсутствует, а тело все равно шлет в мозг сигналы, будто пальцы свело, ладонь горит, локоть выкручивает, ногти впиваются в кожу. Память у тела, как выяснилось, была еще мстительнее, чем у головы. Тэхён сел на край кровати. Несколько секунд они молчали. За окном кто-то катил медицинскую тележку. Где-то в соседней палате ссорились двое выздоравливающих военных. Из вентиляции тянуло сухим стерильным воздухом и слабым запахом антисептика. Мир жил своей новой, безопасной жизнью, и именно в такие моменты тишина иногда давила сильнее, чем любой бой. — Я ненавижу, когда на меня так смотрят, — тихо сказал Чонгук. Тэхён моргнул. — Как? — Будто ты уже представляешь, как мне теперь все делать. Тэхён выдохнул сквозь нос. Попал. Потому что да, он представлял. Мозг уже автоматически начал перебирать бытовые вещи, о которых раньше не надо было думать: как он будет одеваться, как удерживать тарелку, как застегивать ремень, как открывать двери, как держать оружие, если вообще когда-нибудь снова сможет, как, сука, мыть голову, если в плохой день фантомная боль будет скручивать плечо. И от того, что все эти мысли вообще полезли в голову, Тэхёну хотелось удариться лбом о стену. — Я смотрю не так, — сказал он наконец. Чонгук чуть повернул к нему лицо. — А как? Тэхён подумал секунду. Потом ответил честно: — Как человек, который очень хочет найти того, кто это с тобой сделал, даже если он уже мертв. У Чонгука дернулся уголок рта в подобии тени улыбки. Он отвел глаза. — Доктор сказал, что это было правильно. — Это и было правильно, — глухо отозвался Тэхён. — Но тебе все равно хочется кого-нибудь убить. — Да. — Хорошо. Пауза. Потом Чонгук, не поднимая взгляда, добавил: — Мне тоже. И вот это почему-то неожиданно отпустило что-то в груди. Первые дни после ампутации оказались хуже, чем все бои, которых Тэхён от него ожидал. Не потому что было много крови — ее как раз больше не было. Не потому что Чонгук орал — он почти не орал вообще. И даже не потому, что реабилитация была тяжелой. Она была, да. Но с ней все было хотя бы понятно. Разработка плеча. Упражнения на баланс. Перенастройка центра тяжести. Тренировка левой руки. Врачи, физиотерапевты, медицинская резина, хмурый Намджун, который внезапно взял на себя половину восстановительного процесса так, будто лично подписывался за это где-то в адской канцелярии. Хуже всего была бытовая мелочь. Та самая, из которой и состоит нормальная жизнь. Чонгук, как оказалось, терпеть не мог, когда ему помогали открыто. Если помощь выглядела как жалость — он закрывался сразу. Лицо становилось гладким, голос — ровным, взгляд — пустым. Это была скорее не агрессия, лишь глухота, и Тэхён довольно быстро понял: если начать обращаться с ним как с хрупкой катастрофой, от которой надо отнимать все тяжелое и сложное, можно очень быстро получить обратно человека, который опять начнет исчезать внутри себя. Поэтому они учились иначе. Медленно. Зло. С матом. По-человечески. Однажды утром Тэхён зашел к нему в комнату как раз в тот момент, когда Чонгук уже третью минуту пытался застегнуть манжету рубашки. Левой рукой он зажимал ткань между коленом и бедром, пытался протолкнуть маленькую пуговицу в петлю и с каждой секундой мрачнел все сильнее. Получалось хуево. Ткань выскальзывала. Плечо напрягалось. На скулах ходили желваки. Тэхён молча постоял в дверях секунд пять, наблюдая эту тихую, очень личную борьбу. Потом подошел. — Дай сюда. Чонгук даже не поднял головы. — Сам. — Ага, вижу. — Тэхён. — Чонгук. Тот наконец посмотрел на него — с уже знакомым выражением человека, который одновременно хочет послать тебя нахуй, принять помощь и провалиться сквозь пол от самого факта, что эта помощь вообще понадобилась. Тэхён вздохнул. — Слушай сюда. Это не жалость. Это ускорение процесса, потому что если я буду еще пять минут смотреть, как ты воюешь с одной пуговицей, я сам начну орать. Чонгук молчал. Потом очень медленно опустил руку. Тэхён встал совсем близко, аккуратно перехватил край манжеты, застегнул одну пуговицу, потом вторую. Движение было настолько простым, что в любой другой жизни оно бы вообще ничего не значило. Но здесь, в этой комнате, между ними, оно почему-то ощущалось почти интимнее поцелуев. Тэхён поправил складку на плече, разгладил воротник и только тогда заметил, что Чонгук все это время вообще не дышал нормально. — Эй, — тихо сказал он. — Не делай из этого трагедию века. Чонгук отвел взгляд. — Я не… — Делаешь. Весь твой вид — один сплошной «я сейчас провалюсь сквозь землю из-за ебучей пуговицы». На этот раз уголок его рта дрогнул уже отчетливее. — Отъебись. — Вот. Уже лучше. Тэхён шагнул назад и окинул его взглядом. Рубашка сидела хорошо. Темная, простая, с закатанным пустым правым рукавом, аккуратно закрепленным выше локтя. На фоне чистой ткани шея со шрамом выглядела еще заметнее. Лицо тоже изменилось за это время — меньше болезненной остроты, больше живого цвета, волосы отросли и мягче легли на лоб. Без той уродливой лабораторной перегрузки, без чудовищной массы мутации Чонгук теперь выглядел как человек, в котором по-прежнему много силы, но эта сила уже не кричит о себе чужими механизмами. И это, если честно, было очень сексуально. Тэхён не говорил этого вслух. Пока.

***

Намджун впервые заговорил о протезе почти между делом. Они сидели в малой перевязочной после очередной реабилитации. Сонха ковырялась в терминале, выискивая какие-то остатки технических архивов Umbrella. Чимин, развалившись в кресле, пил отвратительный больничный кофе и гавкал на реабилитологов, которые, по его мнению, «изобрели отдельный круг ада чисто для суставов». Чонгук стоял у окна, одной рукой придерживая папку с упражнениями. Тэхён подпирал стену и делал вид, что вообще здесь случайно. Намджун просматривал снимки на планшете. Потом сказал так спокойно, как будто обсуждал не будущее человека после ампутации, а выбор шин для машины: — Кстати, если все пойдет нормально, тебе потом смогут собрать очень хороший протез. Чонгук повернул голову. — Рабочий? Намджун фыркнул. — Не просто рабочий. С нынешними военными интерфейсами, нейропередачей сигнала и тем количеством грязно украденных технологий, которое теперь государство очень хочет тихо присвоить после падения Umbrella, тебе могут сделать такую штуку, что это будет уже почти научная фантастика. Сонха не отрывалась от терминала. — Не «почти», а буквально. С нормальным финансированием и без криворуких подрядчиков ему соберут миоэлектрическую систему с нейрооткликом. Там будет такая точность, что он, если захочет, сможет потом монетку между пальцами крутить и людей этим унижать. Чимин отхлебнул кофе и лениво добавил: — Короче, если все сложится, тебе такую руку соберут, что Наруто сдохнет от зависти. На секунду повисла тишина. Потом Сонха все-таки хмыкнула. Намджун закатил глаза, но уголок рта тоже дрогнул. Тэхён посмотрел на Чонгука. И увидел, как тот нихуя не понял, но все равно позволил себе короткий, тихий смех — хрипловатый, непривычный, но абсолютно живой. Тэхён, кажется, именно в эту секунду впервые за долгое время по-настоящему выдохнул. Потому что дело было не в протезе даже, не в технологии, а в самом факте, что разговор о его руке впервые прозвучал не как приговор, не как медицинская сводка и не как катастрофа — как будущее. Позже, уже вечером, Тэхён застал Чонгука в коридоре тренировочного блока. Тот стоял один перед большим темным окном, за которым медленно опускался ранний сумеречный свет. На нем была черная футболка и свободные штаны, а пустой правый рукав толстовки был аккуратно завязан у плеча, чтобы не болтался. Он выглядел по-другому, иначе. Тэхён подошел со спины, не касаясь сразу. — О чем думаешь? Чонгук ответил не сразу. Потом слегка повернул голову. — Странно видеть себя таким, — пожал плечом. — Легким. Тэхён встал рядом и посмотрел в стекло. В отражении они были оба — уставшие, собранные, живые, с лицами людей, которым пришлось дорого заплатить за само право стоять здесь и молчать в коридоре. — Ты не легче, — сказал Тэхён. — Ты просто больше не выглядишь как оружие, которому не дали выбора. Чонгук долго молчал. Потом тихо спросил: — А как именно выгляжу? к Тэхён повернул к нему голову. Посмотрел на шрамы, на темный спокойный взгляд, на пустой рукав, на плечи, которые теперь держались уже не за счет встроенного ужаса, а просто за счет собственного тела. И ответил честно: — Как человек, который выжил назло. На этот раз Чонгук не отвел взгляда. И Тэхён, сам не особо думая, шагнул ближе, поправил ему край толстовки на плече, где ткань перекосилась, а потом просто оставил ладонь там — на секунду, на две. Чонгук накрыл ее своей левой рукой. — Я все еще не очень умею, — сказал он тихо. — Что именно? — Позволять тебе помогать. Тэхён усмехнулся. — Ничего. Я очень терпеливый ублюдок. — Нет. — Что «нет»? — Не терпеливый. Тэхён фыркнул. — Ахуел? Чонгук помолчал. Потом добавил: — Но ты остаешься. Тэхён посмотрел на него и вдруг понял, что в этих четырех словах для Чонгука содержится больше любви, чем в любом красивом признании. Именно так звучит снабженный плачущей музыкой горький на послевкусие манифест любви бившего титана. Ты остаешься. Ким наклонился, коротко поцеловал его в висок и тихо сказал: — А ты привыкай. Я вообще очень хреново ухожу.

***

Ночь на базе была тихой не потому, что здесь наконец стало безопасно. Просто после Раккун-Сити слово «тихо» вообще меняло смысл. Там тишина всегда была ложью между криками, паузой перед выстрелом, промежутком, за который город только успевал набрать в гнилые легкие новый воздух. Здесь же было иначе: никто не ломился в двери, не бился телом о стекло, не грохотал по коридорам тяжелыми шагами. Лампы не мигали. Сирен не было. И именно поэтому Тэхён иногда просыпался среди ночи и несколько секунд лежал, не двигаясь, с бешено колотящимся сердцем, потому что организм все еще ждал подвоха. В эту ночь он не спал вообще. Сидел на подоконнике в своей палате, курил в приоткрытую форточку и смотрел, как ветер гоняет по внутреннему двору сухие листья. На соседнем корпусе горел дежурный свет. Где-то внизу коротко хлопнула дверь. Потом все снова стихло. Сигарета тлела между пальцев. Плечо ныло на погоду. Губа, давно зажившая, временами тянула, будто тело тоже не хотело отпускать память о той ночи. За стеной кто-то тихо кашлянул. Медбрат на посту перевернул страницу журнала. Мир дышал ровно. Спокойно. И это, блять, все еще казалось подозрительным. В дверь негромко постучали. Тэхён даже не вздрогнул. — Открыто. Чонгук вошел почти бесшумно. Он уже не двигался так, как в первые недели после карантина, когда каждая его остановка казалась то ли ожиданием команды, то ли готовностью сорваться в драку. Теперь в его движениях появилось что-то другое — осторожность человека, который заново учится занимать место в пространстве и не выглядеть при этом чужеродным осколком чужой войны. На нем были темные спортивные штаны, чужая серая футболка и распахнутая куртка, наброшенная явно наспех. Волосы после душа еще оставались влажными и слегка завивались на висках. Шрамы никуда не делись, конечно. Один тянулся по шее вниз под ворот. Другой ломал линию челюсти, если смотреть сбоку. Тяжелый огрызок правой руки бросался в глаза при каждом движении под курткой, но в тусклом ночном свете это уже не пугало так, как раньше. Теперь это было просто частью него. — Не спишь, — сказал Чонгук. — Наблюдательный. — Ты куришь третью пачку за день. Тэхён скосил на него взгляд. — Уже и счет ведешь? — Да. — Очень тревожный муж. Уголок рта Чонгука едва заметно дрогнул. За последние недели Тэхён научился ценить даже такие мелочи. Чонгук не смеялся легко, не улыбался автоматически. Каждая подобная реакция была не жестом вежливости, а настоящей, выжившей из-под завалов эмоцией, потому цепляла сильнее, чем любая легкость. — Чимин сказал, — тихо произнес Чонгук, подходя ближе, — что если я найду тебя ночью на подоконнике с сигаретой, то мне надо либо отобрать пачку, либо лечь рядом и не дать тебе ебануться окончательно. Тэхён усмехнулся. — Очень в его стиле. И что ты выбрал? Чонгук посмотрел на сигарету. Потом — на него. — Пока второе. Тэхён затушил окурок о жестяную крышку от банки и молча соскользнул с подоконника. Они стояли друг напротив друга так близко, что между ними уже почти не оставалось воздуха. И вот это до сих пор иногда выбивало Тэхёна из колеи: после всего, через что они прошли, самой невыносимой вещью оказывалась не память о боли, а простая человеческая близость. Чонгук мог выдерживать операции, допросы, взгляды военных, вспышки старых кошмаров. А потом подходил вот так — тихо, без угрозы, без рывка — и у Тэхёна внутри все стягивалось в тугой узел. Потому что хотелось ближе. И потому что до сих пор было страшно хотеть. Тэхён поднял руку, провел пальцами по влажным волосам у его виска, по линии шрама, спустился к шее. Чонгук замер. Не напряженно — внимательно. С тем особенным сосредоточением человека, для которого каждое прикосновение все еще остается чем-то новым и опасно важным. — У тебя опять кошмары? — спросил Тэхён. Чонгук кивнул. — Те же? — Иногда лаборатория. Иногда поезд. Иногда… — он запнулся на секунду. — Иногда ты уходишь, а я не могу идти следом. У Тэхёна в груди неприятно кольнуло. Он не ответил сразу. Просто притянул Чонгука ближе за шею и поцеловал. Медленно. Не как на крыше суда, где все решали секунды, кровь и обвалившийся мир. Не как в палате после карантина, когда любое прикосновение было почти шоком. Сейчас это было иначе — тише, глубже, взрослее. Поцелуй длился дольше, чем прежде, и в нем не было попытки что-то доказать, спасти, вытянуть из ада. Только голод, который они слишком долго держали под контролем. Чонгук отвечал сначала осторожно, будто все еще проверял, не исчезнет ли это, если двинуться слишком резко. Потом его ладонь легла Тэхёну на талию, скользнула выше по спине, крепче притянула к себе. И в этом движении уже не было прежней заторможенности. Только честное, жадное желание быть ближе. Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Ты сейчас думаешь слишком громко, — тихо сказал он. — О чем? — О том, что боишься сделать что-то не так. Чонгук опустил взгляд на его рот. — А если так и есть? Тэхён усмехнулся совсем слабо. — Тогда хорошая новость: я тоже. Это, кажется, удивило Чонгука сильнее, чем должно было. — Ты? — Представь себе. Я не железный. — Ты довольно часто ведешь себя как будто да. — Это моя отвратительная черта. Не лучшая. Чонгук смотрел на него долго. Потом очень тихо спросил: — Можно… остаться здесь? Вопрос был простой. Но то, как он был задан, сказало Тэхёну больше, чем любые признания. Не как разрешение на секс. Не как просьба о телесной разрядке. Как вопрос человека, который все еще уточняет, есть ли у него вообще право быть рядом без угрозы, без повода, просто потому что он хочет. Тэхён не стал отвечать словами. Просто взял его за руку и повел к кровати. Комната была маленькая. Слишком светлая даже ночью. Слишком больничная. Но когда дверь тихо закрылась, а верхнюю лампу он выключил, оставив только настенный теплый свет у изголовья, пространство вдруг стало другим. Уже не палата, не камера временного содержания, не место ожидания допросов и лекарств. Просто комната. Просто ночь. Просто они. Чонгук сел на край кровати, а Тэхён встал перед ним, между его колен. Несколько секунд ничего не происходило. Только их дыхание — неровное, уже слишком заметное. Чонгук поднял руки не сразу. Осторожно коснулся его боков, будто спрашивал без слов. Тэхён кивнул еле заметно, и тогда ладони скользнули выше по спине, под тонкую ткань футболки. Прикосновение было теплым. Уверенным. И от этого по коже сразу пошли мурашки. Тэхён закрыл глаза на секунду. Потому что тело помнило слишком много боли и слишком мало хорошего. И когда хорошее наконец приходило, оно всегда било сильнее, чем должно. Чонгук почувствовал это — Тэхён понял по тому, как тот остановился, не двигаясь дальше, просто удерживая его рядом. — Что? — тихо спросил Чонгук. — Ничего. — Тэхён. — Просто… — он выдохнул через нос и провел ладонью по его затылку. — Просто не привык, что может быть вот так. — Я тоже. В этом «я тоже» было все. Они оба были людьми, которым пришлось добираться до нормальной близости через слишком ненормальные вещи. Тэхён медленно стянул с себя футболку и бросил на стул. Чонгук проследил за движением взглядом, и в этом взгляде не было ни стыда, ни голода в грубом смысле. Только концентрация. Почти благоговейная. Как у человека, который до сих пор не до конца верит, что ему вообще можно смотреть. — Не смотри так, — тихо сказал Тэхён, — будто я сейчас растворюсь. Чонгук моргнул. Потом тоже стянул с себя куртку, футболку и замер на секунду, будто именно этот момент был для него сложнее всего. Без ткани, без бинтов на плечах, без удобных слоев он становился слишком настоящим. Шрамы. Перешитая линия груди. Следы старых операций. Светлые полосы, грубые бугры ткани, более тонкие белые нити вдоль ребер. Тэхён видел, как он почти рефлекторно собирается закрыться. И не дал. Шагнул ближе. Коснулся шрама у ключицы. Потом другого — ниже, на боку. Очень медленно. Так, чтобы в этом не было жалости. Только признание: я вижу. Ты не обязан прятать. Чонгук судорожно выдохнул. — Не надо, если тебе… — Мне надо, — перебил Тэхён. — Не путай. И снова поцеловал его. На этот раз глубже. Дольше. Уже без прежней сдержанности. Руки Чонгука сжались у него на талии сильнее, потом одна скользнула выше, к лопаткам, и Тэхён почувствовал, как между ними наконец начинает плавиться тот последний жесткий слой осторожности, который держал обоих на коротком поводке. Они двигались медленно, будто действительно учились заново — не только друг другу, но и самим себе в этой новой близости. Тэхён толкнул Чонгука спиной на кровать, тот лег, не разрывая поцелуя, а потом уже сам потянул его за собой. Матрас тихо скрипнул под их весом. За окном шел ветер. Где-то далеко хлопнула дверь в коридоре. Весь остальной мир на время перестал существовать. Чонгук коснулся его лица кончиками пальцев. Провел по губе, по линии челюсти, по шее. Так, словно пытался запомнить. И от этого у Тэхёна внутри все окончательно поплыло. Он не помнил, когда в последний раз его кто-то трогал с такой смесью желания и невероятной осторожности. Не как сильного. Не как бойца. Не как человека, который всегда вытаскивает других. А как того, о ком тоже можно беспокоиться, кого можно держать и не ждать немедленного удара в ответ. — Ты мне доверяешь? — спросил он тихо, упираясь лбом в лоб Чонгука. Тот ответил не сразу. Потому что вопрос был огромным. Не про эту ночь даже. Про все. Про тело. Про память. Про ужас. Про то, что остается в человеке после того, как его ломали слишком долго. — Да, — наконец сказал Чонгук. — Больше, чем себе. У Тэхёна дрогнуло сердце. — Не надо больше, чем себе. — Пока иначе не умею. — Научишься. — С тобой? Тэхён посмотрел на него. И понял, что вот это и есть настоящее страшное признание: не страсть, не желание, не просьба о касании. А тихий вопрос: ты останешься, пока я буду собирать себя по кускам? Он поцеловал его в уголок рта. Потом в висок. Потом снова в губы. — Да, — ответил он. — Со мной. Дальше слова уже почти не были нужны. Одежда исчезала медленно, без спешки. Между ними не было той голодной грубости, которую иногда приписывают пережившим катастрофу, будто после смерти вокруг люди обязательно набрасываются друг на друга, чтобы доказать себе, что живы. У них было другое. Более взрослое. Более страшное в своей честности. Они не доказывали жизнь — они впервые позволяли себе в ней остаться. Когда Тэхён потом лежал рядом, чувствуя тепло чужого тела, размеренное дыхание у шеи и руку Чонгука у себя на груди, ему вдруг пришла в голову простая мысль. Никакой красивой победы не было. Никто не вернул им украденные годы. Никто не воскресил мертвых. Никто не стер из памяти поезд, морг, суд и тот белый свет над городом. Но, возможно, победа вообще не в этом. Возможно, она в том, что после всего пережитого ты все еще можешь лежать в полутемной комнате, слышать дыхание другого человека и не ждать, что через секунду все превратится в насилие. Чонгук, уже почти сонный, вдруг тихо сказал: — Тэхён. — Мм? — Я помню… не все. — И не надо все. — Но помню, как ты нес меня. Тэхён замер. — Тогда, в приюте? — Да. Пауза. Потом еще тише: — И сейчас тоже. У Тэхёна свело горло. Он не ответил сразу. Только крепче прижал его к себе и уткнулся носом в волосы у виска. — Спи, — сказал он хрипло. Чонгук послушно закрыл глаза. Но перед самым сном добавил: — Не уезжай. И на этот раз в этих словах не было ни ужаса, ни погони, ни рваного приказа сквозь заклинивший протокол. Только простая человеческая просьба, сказанная в темноте человеку, которого наконец не надо преследовать, чтобы не потерять. Тэхён поцеловал его в лоб. — Не уеду. За окном постепенно светлело. А внутри комнаты впервые за долгое время не было ничего, кроме мира, до которого они добирались через такой ад, что любой другой бы сдох по дороге, не оставив после себя и останков.