Узумаки за порогом

С тех пор этот мальчишка всё чаще мелькал в жизни юной Узумаки. Не каждый день, конечно. Они не были друзьями в том смысле, в каком это слово обычно понимают. Не гуляли вместе, не ели мороженое, не бегали по крышам. Но примерно раз в неделю их пути пересекались. На полигоне — когда Наруто прибегала на тренировку, а Саске уже стоял в своей идеальной стойке, молча бросая сюрикены в мишень. В библиотеке — когда она зарывалась носом в учебники, а он приходил за чем-то от брата или просто прятался от клановых дел. Иногда просто на улице: она шла с рынка с тощим кошельком, а он возвращался с тренировки, и они на секунду встречались взглядами. Ни слова. Просто кивок. Иногда — ничего. Но этого хватало. Наруто ловила себя на том, что начала ждать этих встреч. Высматривать тёмную макушку в толпе, прислушиваться к знакомой походке. Когда она видела его — одного, без родителей, без брата, — внутри что-то ёкало. Не сердце, нет. Что-то другое. Какая-то давно уснувшая надежда. «Может, сегодня заговорит? — думала она. — Может, сядет рядом?» Ведь их первая встреча запомнилась ей навсегда. Тот день, когда она прибежала на полигон, а он сидел на траве, красноглазый, разбитый, с кислой лепёшкой в руке. Он не прогнал её тогда. Не назвал демоном. Даже усмехнулся, когда она сказала «дурацкое утро». С тех пор что-то изменилось. Не между ними — внутри неё.

***

Иногда рядом с Саске были другие Учиха. Его брат — высокий, красивый, с длинными чёрными волосами, стянутыми в низкий хвост, и странной усталостью в гладких, как вода, глазах. Итачи. Наруто слышала это имя от библиотекаря: «Гений, гордость клана Учиха». Когда он проходил мимо, воздух вокруг становился плотнее, будто сам мир притормаживал, чтобы пропустить его. Или мама — мягкая, тёплая женщина с добрым лицом и таким же взглядом, как у Саске, только без горечи. Она улыбалась сыну так, как Наруто никто никогда не улыбался. Как будто он был самым ценным сокровищем на свете. В такие моменты девочка не решалась подойти. Она пряталась за углом, за книжным стеллажом, за спиной прохожего. Смотрела издалека, как Саске разговаривает с семьёй, как смеётся — оказывается, он умеет смеяться, — и чувствовала себя чужой. Лишней. Как будто смотрела на счастливую жизнь через грязное окно. Однажды она видела, как Микото — мама Саске — поправляла ему воротник и что-то ласково говорила, а Саске смущённо отводил глаза, но не уворачивался. Наруто тогда отвернулась и быстро ушла, потому что в горле встал ком. Она никогда не знала материнской руки.

***

Любопытство сжирало её изнутри. Оно шептало: «Подойди. Поздоровайся. Спроси, как дела. Что ты теряешь?» Но здравый смысл нашёптывал другое. Голосом, похожим на шёпот приютских стен, где дети отворачивались к стене, когда она проходила мимо. Голосом торговцев, что задирали цены и ухмылялись ей в лицо. Голосом соседей, которые отводили глаза и прижимали детей ближе к себе, стоило ей появиться на лестнице. «Не приближайся. Он — Учиха. Они — клан. А ты — никто. Ты — та, от кого шарахаются. Если подойдёшь — он тоже отвернётся. Рано или поздно. Все отворачиваются». Она помнила это с самого детства. Первый год в приюте она ещё пыталась подходить к другим детям. Протягивала игрушку — получала кулаком в нос. Звала поиграть — слышала «уйди, демон». Улыбалась — видела испуганные лица. Со временем она перестала. И сейчас эта старая, выученная боль ворочалась внутри, стоило ей только подумать о том, чтобы сделать шаг навстречу. Поэтому она не подходила. Только смотрела издалека. Запоминала, как падает свет на его плечи, как он поправляет волосы, как становится чуть выше ростом с каждым месяцем. И шла дальше. Одна.

***

Сегодня солнце было особенно злым. Оно палило нещадно, даже ближе к вечеру, и Наруто, шлёпая сандалиями по нагретой тропинке, чувствовала, как пот стекает по спине. Майка прилипла к лопаткам, волосы слиплись сосульками. Воздух стоял плотный, тяжёлый, как перед грозой, но грозы не было. Она возвращалась домой с рынка, где снова переплатила. Тот же продавец, что и в прошлый раз. Кислый старик с вечно недовольным лицом. Увидев её, он сразу поджал губы и сделал вид, что занят перекладыванием товара. Когда она всё же дождалась, пока он соизволит её обслужить, он протянул ей самый подгнивший рис и сказал цену вдвое выше обычной. — Это же гнилой, — тихо сказала Наруто, показывая на комочки. — Хочешь — бери, не хочешь — иди в другое место, — буркнул торговец и отвернулся. Она взяла. Потому что в других местах было то же самое. И по дороге домой слышала, как он громко сказал соседу: — Демонят кормить — себя не уважать. Наруто сжала зубы так, что заныли челюсти. Не обернулась. Даже если бы обернулась — что бы она сделала? Устроила скандал? Пожаловалась Хокаге? Старик и так сделал для неё больше, чем кто-либо. А торговцы... торговцы останутся торговцами. Но внутри всё равно саднило. Год прошёл, а люди не менялись. Она шла и думала не об этом. В последнее время она открыла для себя кое-что новое. И это новое не давало ей покоя — в хорошем смысле. Всё началось месяц назад, когда слеповатый дедуля из библиотеки, шаркая тапками, подвёл её к самому дальнему стеллажу — тому, что стоял в углу, у стены, где свет почти не падал. — Там, — сказал он, кивая куда-то в пыльную тьму. — Лежит. Твоё, наверное. Узумакское. Наруто тогда замерла. Она знала, что Узумаки — её клан. Знаменитый, сильный, уничтоженный. Но никто никогда не говорил с ней об этом вслух. Словно это была тайна, которую нельзя было произносить. Она залезла на нижнюю полку, отодвинула тяжёлые фолианты по истории Конохи — и нашла. Свитки. Пять штук, перевязанных выцветшей красной лентой. Пыльные, потрёпанные, с потёками воска на краях. И на каждом — символ Узумаки, тот самый, который она видела на гербе в одной из книг. Она просидела в библиотеке до самого закрытия, забыв про ужин. Читала, водила пальцем по схемам, пыталась понять, как из этих закорючек, линий и символов рождается настоящая сила. Техника печатей. Искусство её предков. То, чем Узумаки славились по всему миру. Информации было мало — свитки оказались обрывочными, неполными. Только основы, только самые азы. Но даже этих крох хватило, чтобы зажечь внутри неё огонь. «Если я — Узумаки, значит, я могу это делать. Это у меня в крови. Просто надо научиться». Она попросила у дедули разрешения копировать свитки — перерисовывать символы в тетрадь, чтобы заниматься дома. Он только рукой махнул: «Делай что хочешь, всё равно никто это не берёт». С тех пор каждый вечер, после тренировок и ужина, она садилась за стол и выводила каллиграфические знаки. Час за часом. Криво, неловко, с тушью, которая то и дело растекалась не в ту сторону. Но с каждым днём — чуть лучше. Сегодня она планировала заняться особенно усердно. Говорят, некоторые печати требуют идеальной ровности линий — ошибка на толщину волоса, и всё идёт насмарку. «А пока — сама. Как всегда», — подумала она, сворачивая в свой переулок. Квартира встретила её привычным запахом. Старых обоев, сушёных трав, свежевыстиранной одежды. За последний год она стала совсем другой. Живее. Уютнее. Наруто сама не заметила, как из голых стен и казённой мебели выросло настоящее жильё — пусть бедное, пусть неказистое, но её. Вот новые подушки — мятые, с чужого барахолки, но чистые, и пахнут они почему-то лавандой. Вот старый плетёный ковёр, почти протёртый до дыр, но ногам в нём тепло по утрам, когда пол особенно холодный. Вот на стене — первая в её жизни картина, вырезанная из старого журнала, который дал библиотекарь: горный пейзаж, которого она никогда не видела, но мечтала увидеть. Вот самодельные занавески из тех самых тряпок, что она принесла из приюта год назад. Они выцвели на солнце до бледно-серого цвета, но висели ровно, и Наруто каждое утро поправляла их, прежде чем уйти. А вот главное — рабочий уголок. Стол, заваленный бумагой, кистями, баночками с тушью, несколькими кусками пергамента. Рядом — самодельные печати, которые она наносила на обрезки ткани, пытаясь понять, работают они или нет. Пока ни одна не сработала, но она не сдавалась. И отдельно, на подоконнике — несколько книг из библиотеки, а среди них те принесённые из приюта. Самые первые её сокровища. Она перечитывала их иногда по ночам, когда не могла уснуть. Наруто разулась, сунула ноги в старые домашние тапки и направилась было на кухню — хотела попробовать приготовить что-то новое, не просто кашу, а хотя бы суп. Может, из тех овощей, что удалось купить? Но не успела. Стук в дверь. Три коротких, вежливых удара — не как у соседей, которые ломились, если ей случалось громко ходить по ночам. Спокойные, размеренные, с паузой между сериями. Наруто замерла на секунду. Кто бы это мог быть? Саске никогда не приходил к ней домой. Торговцы тем более. Соседи стучали только ругаться. Она подошла, встала на цыпочки, посмотрела в глазок. На пороге стоял старик в белом одеянии с красными вставками. Шляпы Каге сегодня на нём не было — только простая полотняная повязка, прикрывающая лысину. Он вежливо улыбался, щуря тёплые карие глаза. — Добрый день, Нару-чан, — проговорил он мягко. — Пропустишь?

***

Она открыла дверь. Хокаге — у неё дома. Второй раз за месяц. Она слегка отступила в сторону, пропуская гостя. Сердце колотилось где-то в горле, но она старалась держаться спокойно. Негоже будущей куноичи паниковать при Каге. Хирузен вошёл, аккуратно разулся — старые сандалии поставил ровно у порога, как учила его, наверное, жена — и прошёл в комнату. Остановился посередине, оглядываясь. Поворачивался медленно, рассматривал каждую деталь. Подушки. Ковёр. Занавески. Стол с бумагами. Книги на подоконнике. Банки с крупами. Наруто стояла у двери, затаив дыхание. Ей было одновременно стыдно — «всё такое старое, бедное», — и гордо — «я сама это сделала. Сама». — Неплохо, — сказал Хирузен наконец, и в голосе его слышалось искреннее одобрение. — Ты хорошо потрудилась. Она выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Садитесь, пожалуйста, Хокаге-сама, — сказала она, спохватившись. — Я чай поставлю. Она убежала на кухню. Руки дрожали, но она быстро справилась: нашла две кружки — целые, не отбитые, те самые, что стащила из приюта — засыпала травы в заварник, залила кипятком. Травяной сбор дал тот самый добрый дедуля из библиотеки. «Для нервов, — сказал он. — Ты нервная какая-то, девочка». Когда она вернулась с подносом, Хирузен уже сидел на табуретке. Принял кружку с благодарным кивком, отхлебнул, одобрительно хмыкнул. — Хороший чай. — Дядюшка Хару поделился, — тихо сказала Наруто, садясь напротив. — Он добрый. — Знаю его, — кивнул Хокаге. — Старый вояка. Ушёл в библиотекари после того, как ногу потерял. Хороший человек. Наруто удивилась. Она не знала, что дедуля был шиноби. Но это многое объясняло — и его спокойствие, и то, как он иногда щурился в окно, будто высматривая врага. Хирузен поставил кружку на стол, посмотрел на неё поверх очков. Серьёзно, но мягко. — Через неделю начинается поступление в Академию шиноби, — сказал он без лишних предисловий. — Думаю, ты уже знаешь об этом. Наруто кивнула. Руки на коленях сжались в кулаки. — Я уже подал твои документы, — продолжил Хирузен. — Всё оформлено, никаких проблем не возникло. Прошу не опаздывать на линейку. Начало в восемь утра, у главного входа в Академию. Будет много народу — ученики, родители, учителя. Но ты не бойся. — Я не боюсь, — сказала Наруто и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. Хирузен посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. И улыбнулся краешком губ. — Знаю. Поэтому и взял на себя смелость оформить всё заранее. Ты готова? Наруто задумалась. Готова ли она? Тело — да. После года тренировок, бега по утрам, ударов по столбу, растяжек, которые заканчивались слезами, она чувствовала себя крепче, быстрее, выносливее. Не как настоящий шиноби, конечно. Но как тот, кто готов начать учиться. Голова — почти. Книги были прочитаны и перечитаны. Схемы чакры вызубрены наизусть. Печати выведены десятки раз, хотя пока ни одна не заработала. Теория Академии, которую она изучала по старым учебникам, уложилась в голове плотным комком знаний. А сердце? Сердце боялось. Не академии. Не учителей. Даже не других детей. Сердце боялось, что ничего не изменится. Что в Академии будет то же самое, что на улицах. Отвернутые лица, презрительные взгляды, шипение «демон» за спиной. Но она отогнала этот страх. — Готова, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — Я ждала этого целый год. Не отступлю. Хокаге улыбнулся — тепло, по-отечески, как улыбаются внукам, которых любят. — Хорошо. Они проговорили ещё около получаса. О питании — Хирузен оставил на столе конверт с пособием за следующий месяц. Наруто мельком заметила, что там чуть больше обычного, но промолчала. Неудобно было спрашивать. О технике безопасности — не ходить одной по тёмным улицам, не ввязываться в драки, если можно избежать, не доверять незнакомцам. Хотя последнее Наруто и без него знала. Об академии — какие пренадлежности лучше приобрести, какие учителя самые строгие, а какие — самые добрые. — Учитель Ирука — хороший, — сказал Хирузен, задумчиво глядя в окно. — Сам был трудным ребёнком. Тебя поймёт. — А кто такой Ирука? — спросила Наруто. — Увидишь, — улыбнулся Хокаге. Наруто кивала, слушала, запоминала. Но одним ухом думала о другом. Почему он с ней возится? Этот вопрос не давал покоя последние месяцы, а сегодня особенно. Обычно детей-сирот не закрепляют за Каге. Обычно им дают крышу над головой, пособие — и всё, живи как знаешь. Хирузен Сарутоби — Третий Хокаге, величайший шиноби своего времени. У него сотни дел, совет старейшин, миссии, политика, кланы, которые вечно грызутся между собой. И он находит время, чтобы лично проведать какую-то девчонку из приюта? Почему? Она хотела спросить прямо. «Почему вы ко мне приходите? Почему помогаете? Зачем я вам?» Но язык не поворачивался. Вдруг обидится? Вдруг подумает, что она неблагодарная? Вдруг перестанет? И тогда она останется совсем одна, без этой странной, непонятной поддержки, которая согревала её в самые холодные ночи. Поэтому она молчала. Просто кивала, слушала и пила остывший чай. Наконец Хирузен допил чай, поставил кружку на стол и поднялся. — Мне пора, Нару-чан. Дела. Он поправил одеяние — белая ткань с красными вставками, простая, но торжественная. Надел сандалии, уже на пороге обернулся. — Если что-то понадобится — ты знаешь, где меня найти. Или просто передай через библиотекаря. Он знает, как связаться со мной. — Хорошо, — тихо сказала Наруто. — Спасибо вам. — Не за что, — ответил Хирузен. Он помолчал секунду, глядя на неё — такую маленькую, с и серьёзными глазами. И ушёл. Быстро, неслышно, как умеют только старые шиноби. Растворился в сумерках, направляясь к резиденции. Наруто стояла в дверях, придерживая створку, и смотрела вслед. В груди теснилось что-то большое и тёплое. Не только благодарность. Не только удивление. Что-то вроде надежды. Хрупкой, как стекло, но живой. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула — долго, шумно, выпуская весь воздух, который задерживала, пока гость был рядом. Она простояла так минуту, наверное. Потом посмотрела на часы — дешёвые, со сколотым стеклом, стоящие на тумбочке. Чёрт. Времени на кулинарные эксперименты уже не оставалось. Если она начнёт возиться с кастрюлями сейчас, то просидит до полуночи, а завтра снова рано вставать — бежать на полигон, пока полигон не заняли чужие. «Успеется, — решила она. — Кашу сварю завтра утром». Она подошла к столу, включила настольный светильник. Тусклый, жёлтый, купленный у старьёвщика за горсть монет. Он освещал только маленький круг — бумагу, кисти, чернильницу. Всё остальное оставалось в мягкой полутьме. Наруто села, отодвинула пустую кружку, достала чистый лист бумаги. Перед ней лежали кисти — дешёвые, с осыпающейся ручкой, но острые. Тушь — самодельная, из сажи и воды, по рецепту из той самой пыльной книги. Несколько образцов символов, которые она скопировала из библиотечных свитков. Иероглифы. Закорючки. Тонкие линии, которые при правильном наложении становились печатями. Ловушками. Барьерами. Говорят, великие мастера печатей могли одним росчерком остановить врага, запереть демона, защитить целую деревню. Говорят, Узумаки были лучшими в этом мире. «Я тоже Узумаки, — подумала Наруто. — Хоть и маленькая. Но это моё наследие. И я его не брошу». Она макнула кисть в тушь, выдохнула и начала выводить. Первый символ — «защита». Кивнула, сжала кулаки. — Плохо, — сказала она сама себе, разглядывая кривую линию и расплывшуюся тушь в нижней части знака. — Ещё раз. Она отложила неудачный лист в сторону. Второй символ — лучше. Линия стала прямее, клякс почти не было. Третий — почти ровно. Наруто даже заулыбалась, разглядывая работу. Нет, до идеала далеко. Но прогресс был виден. Месяц назад у неё вообще ничего не получалось — одни чёрные пятна. Она рисовала, забыв про усталость. Про пустой желудок — он привык уже, терпел до утра. Про завтрашнюю тренировку — она будет, она всегда будет. Только лист, кисть, символы. Древнее искусство её клана, которое она пыталась возродить в этой маленькой комнате, при свете дешёвой лампы. В голове крутилось: «Через неделю — Академия. Там будут другие дети. Дети из кланов. С родителями. С учителями. С целыми жизнями за спиной». Она отогнала эту мысль и вывела ещё один символ. «Сила». «Ничего, — подумала она упрямо, разглядывая свежий знак. — Я тоже кое-что умею. Я бегаю быстрее многих. Я читаю книги, которые они не читали. Я знаю про чакру то, что они узнают только через год». Она положила кисть, откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок. И вдруг подумала о нём. О Саске. Интересно, он тоже будет поступать? Наверное, да. Учиха — великий клан. Их дети идут в Академию, если есть какие-то зачатки. Может быть, они даже окажутся в одном классе? Она представила: сидят они за соседними партами. Саске, как всегда, серьёзный, с идеальной спиной. А она — Наруто — дёргает его за рукав и шепчет: «Эй, как этот символ читается?» И он не отворачивается. Отвечает. Коротко, ворчливо, но отвечает. Она улыбнулась этой картинке и тут же одёрнула себя. «Не надейся, — сказал внутренний голос. — В академии будет по-другому. Там все увидят твои волосы. Все узнают, кто ты. И он тоже узнает. И тогда...» Она не закончила мысль. Не хотела. Вместо этого она взяла новый лист и начала выводить печать. Самую сложную из тех, что смогла найти. «Связь». Удерживающий символ, который, если верить свитку, мог связывать предметы между собой. Тонкие линии. Плавные изгибы. Концентрация. Она рисовала и думала: «Может быть, когда-нибудь я научусь делать такие печати, что смогу связать что-то важное. Или кого-то. Или себя — с теми, кто не отворачивается». Она закончила, положила кисть, выдохнула. Печать получилась... ничего. Не шедевр, но и не позор. Рука стала увереннее, это точно. Она убрала кисти в банку с водой, аккуратно сложила неудавшиеся листы в стопку — бумагу жалко было выкидывать, вдруг с обратной стороны пригодится для черновиков. Лучший лист с печатью «связь» она положила на подоконник, придавив камушком, чтобы не улетел. Встала, потянулась — спина хрустнула, шея затекла. «Надо спать, — подумала она. — Завтра снова на полигон». Она погасила светильник, и комната погрузилась в полумрак. Только из окна пробивался тусклый свет уличного фонаря, рисуя на полу длинные тени. Наруто забралась на кровать, натянула тонкое одеяло до подбородка. Закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё плыли символы. Иероглифы. Линии. «Защита». «Сила». «Связь». И лицо мальчика с чёрными волосами, который однажды не прогнал её. Который съел её лепёшку. Который иногда, очень редко, почти неуловимо, улыбался краешком губ. Она открыла глаза, посмотрела в тёмный потолок. — Может, и не буду, — прошептала она в тишину. — Может, когда-нибудь.. Не договорила. Уснула.