Выбор

Пролетел месяц. Май разгорался все смелее, тополиный пух мягкими хлопьями кружил по школьному двору, забивался в открытые окна и оседал на подоконниках белой ватой. Казалось бы, живи да радуйся — еще чуть-чуть, и звонок с последнего урока возвестит о свободе, о беззаботном лете. Но в классе царило странное, непривычное напряжение, какое-то глухое, липкое молчание, словно из огромного улья внезапно исчезли все пчелы. Я рассеянно черкала ручкой на полях тетради, выводя рваные, угловатые загогулины. Взгляд то и дело сам собой уходил влево, к третьей парте первого ряда. Там было непривычно пусто. Стул Севы сиротливо придвинут к столу, на спинке болтается забытая еще в апреле толстовка. Его самого не было уже вторую неделю. Сначала говорили — растяжение, ерунда. Потом выяснилось — перелом, да такой неудачный, что до конца года он точно не придет. Класс без него казался мне не просто тихим, а каким-то выпотрошенным, ненастоящим. Даже солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, падал на его пустую парту как-то по-сиротски, не золотом, а бледной акварелью. — Вероник, ты чего застыла? Я вздрогнула от тычка в плечо и подняла голову. Передо мной собственной персоной стоял Матвей Орлов. Брюнет с растрепанными, будто он только что встал с постели, волосами, насмешливым прищуром зеленоватых глаз и неизменной кривоватой ухмылкой. В руках он держал открытую бутылку с газировкой, и от нее остро, химически пахло апельсином. — Мечтаешь о несбыточном? Или просто медитируешь на чей-то пустой стул? — он плюхнулся на соседний стул, на место Тани, которая убежала сдавать учебники, и, не спрашивая разрешения, сделал глоток. — Кстати, передай своей подруге, что ее пенал похож на экспонат из археологического музея. Я чуть не ослеп от этой розовой пони, когда мимо проходил. — Следи за своим языком, Орлов, — огрызнулась я, выхватывая у него из рук бутылку и делая глоток сама. Газировка оказалась до отвращения сладкой и теплой, прямо как он сам. — Растение, а не человек. Ты зачем вообще приперся ко мне? Свою парту не нашел? Или тебя выгнали? — Выгнали? Меня? — он театрально ахнул. — Я, между прочим, любимчик всех учителей. Просто ты сияешь тут, как Елена Прекрасная, из-за которой Троянская война началась. Только вместо войны у нас полная апатия и скука смертная. — Уйди с моих глаз, Матвей, — отмахнулась я, но губы сами собой дрогнули в усмешке. С ним невозможно было долго злиться или грустить — он выбивал из колеи, но совсем по-другому. Не так, как Сева. Сева. При мысли о нем внутри снова что-то перехватило. Сева всегда смотрел на меня так, словно видел насквозь, до самых костей, до самых потаенных мыслей. А потом, если ему что-то не нравилось, молчал. Молчал и улыбался краем губ, отчего у меня подкашивались колени и пересыхало в горле. Я могла бы написать ему, позвонить, но что сказать? «Мне без тебя скучно?» — глупость. «Ты как?» — еще глупее, он наверняка и так знает, что я думаю о нем. Но после того случая с доской мы так и не поговорили толком, а потом его не стало в школе, и оказалось, что я, дура, совершенно не умею начинать разговор первой. Матвей тем временем забрал у меня бутылку обратно и, заметив мой снова потухший взгляд, слегка пихнул меня локтем. Когда я выпрямилась, он смотрел на меня. Не так пристально, как Сева, а скорее с легким, но искренним интересом. Солнце подсветило его растрепанные волосы, превратив их в колючий нимб. — Знаешь, Ник, — сказал он, вдруг понижая голос почти до нормального тона, — он вернется. Соболев твой — он же не мог просто взять и исчезнуть. Хоть он и ходит вечно с видом, будто проглотил аршин, но он… скучает. Я знаю. — он грусто улыбнулся. — С чего ты взял? — я замерла, сжимая в кулаке дурацкий ластик. Сердце сделало глухой, тяжелый кульбит. Матвей усмехнулся и встал, залпом допив остатки газировки. — С того, что я сегодня краем уха слышал, как Марья Васильевна говорила классной, что его мама собирается его на «Последний звонок» привезти. В коляске, но привезти. Так что готовься, Елена Прекрасная, твой Ахиллес вернется в строй. На этих словах он ловко, словно и не было у него мятой рубашки и съехавшего галстука, развернулся на каблуках и пошел к двери. За окном опять загалдели воробьи. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как щеки наконец-то начинают гореть живым, настоящим румянцем, а не бледной тоской. Матвей на мгновение обернулся у самого выхода и, поймав мой взгляд, подмигнул — нахально, по-орловски, но отчего-то от этого стало теплее. Я улыбнулась. Запах тополя ворвался в окно, свежий, сладкий, пахнущий скорыми каникулами и обещанием встречи. Значит, я его увижу. Я снова увижу Севу.