Выбор

Неделя растаяла, как утренний туман за окном. Оглянуться не успела, а на календаре уже пятница. Ещё немного, и можно будет выдохнуть, отпустить накопившуюся усталость и наконец-то набраться сил. На улице заметно потеплело. Во дворах всё чаще мелькают счастливые компании с мячами, слышен смех, а по аллеям неспешно гуляют родители с детьми, щурясь от яркого солнца. Прохладный ветер, словно извиняясь за этот ослепительный свет, ласково касался волос и приятно обдувал лицо. Птицы под окнами щебетали громко, будто по будильнику, заставляя просыпаться — вырываться из тёплого, манящего сна. В последние недели вставать становилось всё тяжелее, и это было понятно: тело уже чувствовало близость отдыха и незаметно переходило в ленивый, расслабленный режим. В школе всё шло своим чередом. Дети носились по коридорам, а уставшие учителя, которые, кажется, и сами перестали верить в силу собственного крика, просто закрывали на это глаза. Все были вымотаны подготовкой к великому празднику. На первых четырёх уроках наша компания откровенно бездельничала: мы болтали, «готовились» к занятиям и, в общем-то, ничем полезным не занимались. В какой-то момент меня попросили отнести какие-то бумажки учителям. Я неспешно прогулялась, поболтала со знакомым педагогом, а потом остановилась у окна и засмотрелась на улицу. Назад шла спокойная, сонная, еле заставляя себя возвращаться мыслями к учёбе. На английском случилась пожарная тревога. Резкий, пронзительный звук разрезал тишину, и все потянулись вниз, к выходу. На улице стоял гул: кто-то громко обсуждал случившееся, кто-то кричал, а кто-то искренне негодовал из-за сорванного урока. Оказалось, тревога была проверочная — ничего серьёзного. Я уже собиралась подниматься обратно в класс, когда ко мне подошёл Денис — самый мерзкий одноклассник, при одном взгляде на которого настроение портилось. Я заметно скривилась и хотела отойти в сторону, но он не позволил. Рядом звучали голоса других ребят, но они, кажется, меня не заметив, ушли вперёд без меня. Преодолевая отвращение, я хотела спокойно пройти с ним по лестнице, но вдруг он грубо прижал меня к стене. Меня всю перекосило, будто заставили съесть живого таракана. — Фу, отойди от меня! — я вжалась в холодную стену из последних сил, чувствуя, как нарастает паника. А он лишь улыбнулся своей страшной, кривой улыбкой, от которой меня чуть не вырвало Я застыла, чувствуя, как холод от бетонной стены пробирается сквозь тонкую ткань кофты. Сердце колотилось где-то в горле, а к горлу подступала тошнота. — Слушай, Денис, — мой голос прозвучал тихо, но я попыталась вложить в него всю уверенность, которой сейчас совсем не чувствовала, — тебе не надоело? Серьёзно, отойди. Он не двигался. Стоял слишком близко, перекрывая путь к лестнице, и рассматривал меня с каким-то странным, изучающим прищуром. От него пахло дешёвой жвачкой и чем-то сладковато-приторным — этот запах оседал на языке мерзким послевкусием. В коридоре первого этажа было пусто и неестественно тихо — все уже поднялись в кабинеты, и только где-то далеко наверху слышался приглушённый топот десятков ног и обрывки разговоров. Густая, вязкая тишина повисла между нами, нарушаемая только моим сбивчивым дыханием. Я слышала, как где-то на втором этаже хлопнула дверь, как загудел вентилятор под потолком, как скрипнула половица под чьими-то шагами этажом выше. Каждый звук казался оглушительно громким в этом пустом пространстве. — Чего ты ломаешься, Вероника? — протянул он, и его улыбка стала шире. Зубы у него были неровные, с заметной щелью между передними, и эта щель сейчас казалась мне чем-то отвратительным, неправильным, как и всё в нём. — Я же вижу, как ты на меня смотришь. Меня передёрнуло. Я смотрела на него? Да я старалась вообще в его сторону не глядеть все эти годы! В груди закипала злость пополам с отвращением — гремучая смесь, от которой начинали дрожать пальцы. — Я на тебя не смотрю, — отчеканила я, пытаясь отстраниться, но стена за спиной не давала пространства для манёвра. — Мне просто противно находиться с тобой в одном помещении. Отойди, пока я не закричала. — Ну покричи, — пожал он плечами, склоняясь чуть ближе. Его тень упала на моё лицо, заслоняя тусклый свет из окна. — Кто тебя услышит? Все уже в кабинетах. Да и что ты им скажешь? Что я просто стою и разговариваю с тобой? Ой, какое преступление. Внутри всё сжалось. Потому что он был прав. Формально — да, что я могла предъявить? Что он стоит слишком близко? Что его улыбка вызывает желание отмыться с мылом? Что от одного его взгляда кожа покрывается мурашками, как от прикосновения чего-то склизкого? Это всё звучало бы жалко, неубедительно. Мои слова превратились бы в дурацкую шутку, в очередную историю, которую будут пересказывать в коридорах, перевирая детали. «А ты слышал, Вероника испугалась, что Денис на неё смотрит? Представляешь, какая истеричка?» Нет уж. — Я серьёзно, Денис, — я постаралась придать голосу твёрдости, но он предательски дрогнул на последнем слоге. — Мне не до шуток. Дай пройти. — А я разве шучу? — он наклонился ещё ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое, влажное, пахнущее той самой жвачкой. Мой желудок сжался в спазме. Я вцепилась пальцами в шершавую стену за спиной, чувствуя, как мелкие крупинки штукатурки впиваются под ногти. — Может, хватит выделываться, а? Ты мне давно нравишься. Я же вижу, ты тоже не просто так на меня поглядываешь. Господи, о чём он вообще? Какие «поглядываешь»? Я готова была рассмеяться ему в лицо, но горло перехватило спазмом, и вырвался только какой-то сдавленный, полузадушенный всхлип. Он что, правда так думал? Что моё отвращение — это какой-то извращённый флирт? От этой мысли к горлу подкатила желчь. — Ты больной, — прошептала я, и в этом шёпоте было больше страха, чем злости, хотя я пыталась вложить туда именно злость, хотела уколоть его, заставить отшатнуться. Но голос меня предал. — Ты просто больной, если правда так думаешь. Его лицо оказалось слишком близко. Я видела каждую пору на его носу, каждую неровность кожи, лёгкую щетину над верхней губой — тёмную, жёсткую на вид. Время будто замедлилось, растянулось, как жвачка в жаркий день. Я зажмурилась, вжимаясь в стену так сильно, что лопатки заныли от напряжения. В голове билась только одна мысль: «Нет, нет, нет, пожалуйста, пусть это прекратится, пусть кто-нибудь придёт, пожалуйста…» — Эй! — раздался грубый мужской голос, резкий, как удар хлыста, и время снова понеслось вскачь. Я распахнула глаза. Денис замер в паре сантиметров от моего лица, и на одно тошнотворное мгновение я увидела его губы — влажные, чуть приоткрытые, тянущиеся ко мне. А потом его отдёрнули. Сильная мужская рука схватила его за шкирку, как напроказившего щенка, и буквально оттащила от меня. Я судорожно вдохнула — оказывается, всё это время я почти не дышала, и воздух показался мне сладким, ледяным, обжигающим лёгкие. Это был охраник — грузный мужчина лет пятидесяти в неизменной серой рабочей куртке и с вечной связкой ключей на поясе, которая мелодично звякнула при резком движении. Я даже не знала его имени, хотя видела в коридорах почти каждый день. Он всегда казался мне частью школьного интерьера, как старые парты или облупившаяся краска на подоконниках, — а сейчас он вдруг стал самым важным человеком в моей жизни. — Ты что это устроил? — рявкнул он, встряхивая Дениса так, что голова того мотнулась вперёд-назад. Ключи снова звякнули — тоненько, жалобно. — А ну пошли со мной, герой. К директору. Денис попытался что-то возразить — я услышала обрывок фразы: «…да мы просто разговаривали…» — но мужчина не слушал. Он крепко держал его за плечо и практически волок в сторону лестницы, ведущей наверх, в административное крыло. Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре — тяжёлые, шаркающие шаги завхоза и суетливые, сбивчивые шаги Дениса, который пытался высвободиться, но не мог. Постепенно звуки затихли, поглощённые поворотом коридора. Я осталась одна. В ушах звенело. Я так и стояла, прижавшись лопатками к стене, не в силах пошевелиться. Ноги стали ватными, чужими, будто приросли к полу. Сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его биение где-то в висках, в кончиках пальцев, в животе — оно гулко отдавалось во всём теле пульсирующей болью. Меня трясло — мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять. Я обхватила себя руками за плечи, впиваясь ногтями в рукава кофты, и стояла так, наверное, целую минуту, глядя в одну точку на противоположной стене. Там было пятно — старое, желтоватое, оставшееся ещё с зимы, когда протекала крыша. Я рассматривала его с каким-то болезненным вниманием, потому что это было легче, чем думать о том, что только что произошло. Он почти поцеловал меня. Почти. При мысли об этом к горлу снова подкатила тошнота, горькая и жгучая. Я сглотнула, подавляя рвотный позыв. Если бы не охраник… Если бы он не появился в ту самую секунду… Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Не хочу об этом думать. Не хочу представлять. На негнущихся ногах я наконец отлепилась от стены и медленно, держась за перила, начала подниматься по лестнице. Ступеньки казались бесконечными. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках. В голове было пусто и шумно одновременно — как будто туда запихнули вату, пропитанную белым шумом. На втором этаже пахло школьной столовой — выпечкой и подгоревшим молоком, — и этот запах почему-то показался мне сейчас самым прекрасным на свете, потому что он был обычным, нормальным, из моей обычной жизни, которая чуть не переломилась пополам пару минут назад. Я остановилась перед дверью кабинета английского. Изнутри доносился приглушённый гул голосов — класс шумел, пользуясь отсутствием учителя. Кто-то смеялся, кто-то громко перекрикивался, двигали стульями. Обычный школьный шум. Мне вдруг стало страшно заходить. Смогу ли я сейчас сидеть там, улыбаться, делать вид, что ничего не случилось? У меня всё ещё дрожали руки, и я спрятала их в карманы юбки, сжимая в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Я толкнула дверь и вошла. В классе действительно стоял шум. Мария Павловна, наша учительница английского, отсутствовала — видимо, её вызвали с урока, как это часто бывало в последнее время перед праздником. Проверочная работа сиротливо лежала на первых партах — стопка мятых листов с заданиями, про которую, кажется, все забыли. Я скользнула к своей парте у окна. Таня, моя соседка, тут же повернулась ко мне, отрываясь от телефона. Её светлые, почти белые волосы были стянуты в небрежный пучок на затылке, из которого выбились тонкие прядки, обрамляя миниатюрное лицо. Свежий весенний загар делал её веснушки ярче, и они рассыпались по носу, как крошечные пятнышки корицы. — Ты где пропадала? — спросила она, пододвигаясь ближе. От неё пахло карамельным блеском для губ — сладко, по-домашнему уютно. — Мы уж думали, тебя в эвакуации потеряли. Пожарная тревога — и ты исчезла, как будто её специально для тебя устроили. — Да так, задержалась, — неопределённо ответила я, усаживаясь на своё место и стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я достала учебник, раскрыла его на случайной странице и уставилась в текст невидящим взглядом. Буквы расплывались, сливаясь в серые строчки. Пальцы всё ещё подрагивали, и я спрятала их под партой, сцепив в замок. — С тобой всё нормально? — Таня нахмурилась, заглядывая мне в лицо сбоку. Голос её прозвучал тише и серьёзнее, без обычной шутливой интонации. — Ты бледная какая-то. И молчишь. Ты никогда не молчишь, когда я говорю про твои исчезновения. Обычно ты начинаешь оправдываться и придумывать дурацкие причины. — Нормально, — я через силу выдавила из себя улыбку. Получилось, кажется, не очень убедительно, потому что Таня продолжала смотреть на меня с лёгким прищуром. — Просто устала. И голова болит. — Ну-ну, — она недоверчиво покачала головой, но допытываться не стала. За это я любила Таню — она всегда знала, когда нужно отстать. Вместо этого она повернулась к Матвею, который сидел сзади нас, развалившись на стуле с таким видом, будто он тут главный. Матвей был тёмным пятном в нашем светлом классе — вечно взлохмаченные чёрные волосы, тёмные глаза, которые смотрели на всех с ленивым превосходством, и неизменная усмешка, за которую его хотелось то ли стукнуть учебником, то ли… в общем, просто стукнуть учебником. Он был колким, язвительным и умел доводить людей до белого каления тремя фразами. Но при этом с ним было интересно — наши словесные перепалки скорее бодрили, чем обижали. Мы пикировались, как два старых врага, которые на самом деле не враги, а просто не могут по-другому. За три года мы выучили все болевые точки друг друга и научились бить по ним с ювелирной точностью — но почти никогда не делали по-настоящему больно. Почти. — Слышал, — говорила Таня, понизив голос, — Дениса охраник куда-то потащил. Прямо за шкирку. Я в окно видела, как они в административный корпус заходили. Дмитрий Николаич красный такой, злой, а Денис аж подпрыгивает на ходу. Интересно, что этот придурок опять натворил? Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Неужели кто-то видел? Видел нас в коридоре? Видел, как он меня… прижимал? Но нет — Таня сказала «в окно видела, как они в административный корпус заходили». Это было уже потом. Она не видела главного. Я выдохнула — тихо, почти незаметно, чтобы никто не услышал. — Понятия не имею, — пожал плечами Матвей, лениво перекатывая ручку между пальцев. Движения у него были плавные, текучие — он всегда двигался так, будто экономил энергию. — Может, в туалете курил? Или опять кого-то из младших тряс. Этот кадр вечно ищет приключений. Рано или поздно должен был нарваться. Он перевёл взгляд на меня — тёмные глаза прищурились, и в них мелькнуло что-то похожее на любопытство. Слишком пристальное, слишком внимательное. Я тут же опустила взгляд в учебник, притворяясь, что изучаю правила употребления герундия. — Вероника, ты-то чего молчишь? — протянул он, и я спиной почувствовала его усмешку. — Обычно ты первая начинаешь злорадствовать, когда кого-то из наших наказывают. Особенно Дениса — ты же его терпеть не можешь. Что, даже не порадуешься, что его утащили к директору? Я рассчитывал на твой фирменный комментарий минут на пять. — Не до него, — буркнула я, не поднимая головы. — У меня голова болит, отстань. — Ого, — присвистнул он. — «Отстань»? Даже без «Матвей, ты невыносим» и «когда ты уже заткнёшься»? Серьёзно, у тебя температура? Может, скорую вызвать? Я молча показала ему средний палец под партой, и Таня, заметив это, фыркнула в кулак. Матвей хмыкнул, но больше не приставал — только бросил ещё один короткий, изучающий взгляд, который я почувствовала кожей, как прикосновение холодного сквозняка. Он словно догадывался о чём-то, этот Матвей. Всегда всё замечал, хоть и делал вид, что ему плевать. Эта его способность читать людей пугала и раздражала одновременно — особенно сейчас, когда мне хотелось стать невидимкой. — Странно, что он в класс не вернулся, — задумчиво произнесла Таня, почёсывая кончик носа. Она обвела взглядом кабинет, будто пересчитывая всех присутствующих. — Уже минут десять прошло. Может, реально что-то серьёзное? — Да какая разница, — отмахнулся Матвей, потягиваясь на стуле. Суставы хрустнули — тихо, по-кошачьи. — Одним ебланом меньше. В классе воздух чище. Этот обычный, привычный мир нашей классной рутины обволакивал меня, как тёплое одеяло после ледяной улицы. Они не знали. Никто не знал. И не узнают. Потому что я никому не скажу. Эта мысль оформилась в голове чётко и ясно, как будто кто-то напечатал её крупным шрифтом на внутренней стороне черепа. Я никому не скажу. Не потому что мне стыдно — хотя стыд тоже был, липкий и противный, хотя я умом понимала, что стыдиться должна не я. А потому что я не хочу это обсуждать. Не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью или, того хуже, с подозрением — «а что ты сделала, чтобы он так себя повёл?» Этот вопрос всегда всплывает, я знаю. Я читала комментарии в интернете. Я слышала разговоры старшеклассниц в раздевалке. «Сама виновата». «Не надо было…» «А чего ты ожидала, если…». Нет уж, спасибо, я как-нибудь без этого. Это моё. Я запру это воспоминание где-нибудь глубоко, задвину в самый дальний ящик сознания и постараюсь забыть. Как страшный сон. Как досадное недоразумение. В класс вернулась учительница — Мария Павловеа вплыла в кабинет с виноватым выражением лица, поправляя очки на носу. От неё пахло кофе и бумагой. — Извините за задержку, — сказала она, и её голос прозвучал устало, но мягко. — Срочный звонок из администрации. Давайте вернёмся к проверочной. Надеюсь, вы не слишком рады были отсрочке? Класс ответил нестройным гулом — кто-то застонал, кто-то засмеялся. Жизнь шла своим чередом. За окном сияло солнце, чирикали птицы, а я смотрела в пустой бланк с заданиями и думала, что весна — она, конечно, прекрасна, но иногда то, что происходит весной, не имеет к прекрасному никакого отношения. Иногда это просто мерзость, которую нужно пережить и забыть. Таня легонько толкнула меня локтем, пододвигая свою работу поближе — мол, списывай, чего сидишь. Я благодарно кивнула и взяла ручку. Пальцы почти не дрожали. В кабинете пахло мелом и цветущей за окном черёмухой. Урок продолжался.