И там где нет людей...

На той же свадьбе у сестры я познакомился с гостем со стороны жениха — парнем из Ташкента. Мой ровесник, спокойный, с тем особенным восточным юмором, в котором никогда не разберёшь, шутит он или говорит серьёзно. Мы оказались одного возраста и одинаково смотрели на мир — поэтому сошлись сразу. Обсудили жизнь, страну, перспективы, цены.И в каком-то месте разговора он обронил, что мандарины в Ташкенте стоят по шестнадцать рублей за килограмм.Я переспросил. Он подтвердил.В этот момент перед глазами у меня возникли склады Молдавпотребсоюза, забитые мандаринами по четыре тридцать. Кто-то когда-то неудачно рассчитался ими по бартеру — и теперь они лежали там, как немой укор советской логистике.Шестнадцать минус четыре тридцать. Помножить на двадцать тонн.Цифра получалась такая, что я некоторое время старался о ней не думать.Я вернулся в Кишинёв, сделал ещё пару ходок с жиром в Москву — и всё это время мандарины не выходили у меня из головы. Денег уже хватало с большим запасом. Но мне казалось, что я ленюсь. Что под ногами лежит ещё больше — а я не нагибаюсь.## ПрицепМне всё-таки хватило ума и осторожности не везти в Ташкент сразу фуру. Мы загрузили двести килограммов мандаринов в прицеп «Зубрёнок», прицепили его к Саниным «Жигулям» и поехали втроём на разведку.Три тысячи километров.Это была самая длинная дорога моей жизни. Мы менялись за рулём в шесть рук, спали урывками на обочинах, ели в каких-то придорожных забегаловках всё, что попадалось, пили воду из колодцев и родников. Саня не замолкал ни на минуту — рассказывал анекдоты, спорил сам с собой, находил темы из воздуха. Коля вёл, молчал и смотрел вперёд. Я считал в уме и строил грандиозные планы.Когда мы наконец въехали в Ташкент, оказалось, что мы попали не в Советский Союз.Это была другая страна. Другие лица, другие запахи, другие правила. Здесь было расслоение — настоящее, средневековое, без советских прикрас. Наверху стояли баи. Под ними бегало всё остальное. Деньги были такие, каких я в жизни не видел, — наличные, в мешках, нечитаные.Хлопок давал баям столько кэша, что они физически не могли его держать. Отсюда родилась смешная история: они скупали сторублёвые купюры за сто пять рублей мелочью. Просто чтобы превратить мешок мятых трёшек в компактный кирпич. Мелкие купюры у них уже не помещались в сейфах. Я узнал об этом позже — и об этом ещё пойдёт речь.Московский знакомый свёл нас с одним из баев. Договорились по одиннадцать рублей за килограмм — мандарины, выбор, погрузка, доставка. В последний день перед отъездом бай решил показать гостеприимство.Нас завели в дом.То, что было на столе, я не видел никогда в жизни — а я, между прочим, прошёл колбасные цеха и Молдавпотребсоюз, удивить меня в области еды было непросто. Дичь, которой я не знал названия. Фрукты, которых в природе не существовало. Вино, после которого ничего не хотелось, кроме как остаться сидеть.Когда хозяин решил, что мы уже достаточно расслаблены, он повёл нас в сад.## Сорви яблочкоСад был большой. Старые деревья, толстые ветки, тёплый вечерний воздух.На ветках сидели голые девушки.Я не сразу понял, что вижу. Сначала подумал, что мне показалось. Потом подумал, что это какой-то ритуал, праздник, представление. Только когда хозяин усмехнулся и сказал «ну что, сорви яблочко», до меня начало доходить.Это были дочери должников. Если кто-то брал у бая в долг и не мог вовремя расплатиться — отдавал дочь в счёт долга.Мы стояли молча. Втроём. Саня, обычно не замолкавший никогда, сейчас не произносил ни слова. У Коли глаза стали размером с блюдце. Я не помню, что говорил тогда — помню только, что никакого «яблочка» никто не сорвал, и что бай не настаивал. Видимо, привык к разным реакциям.Мы сухо попрощались, сели в машину и уехали.Всю дорогу обратно — а это снова три тысячи километров — мы почти не разговаривали. Сказать, что мы были потрясены, — значит ничего не сказать. В голове не укладывалось. Ум отказывался класть увиденное на какую-нибудь полку. Саня, обычно спасавший все совместные поездки своим балагурством, ехал и каждые десять минут повторял: «Да как же так?» Коля вёл с лицом человека, у которого глубоко внутри рушатся основы мироздания.Рушились они и внутри меня. Только я тогда ещё не понимал, что именно.Я вдруг впервые подумал — это уже не про деньги. Это про людей. Деньги превращались в судьбы. И это было направление, в котором я двигался на большой скорости. Хочу ли я туда? Не превращусь ли и я в такого же бая? От одной этой мысли становилось страшно.Так оно было. Тем не менее по приезду в Кишинёв я загрузил первую фуру мандаринов — и сам с водителем погнал её в Ташкент.## МешкиС килограмма жира в Москве я имел чуть больше рубля. С килограмма мандаринов в Ташкенте — около пяти. В пять раз больше. Дорога стоила дороже, но не критично.Сто тысяч рублей чистыми с двадцати тонн за пару недель.В стране, где квартира стоила пять триста.Тут крыша у меня поехала окончательно.Мне начало казаться, что подбирать нужно каждую копейку, которая лежит на земле. Что любая возможность заработать — это вопрос моей расторопности. Что время идёт, страна меняется, и тот, кто не успеет сейчас, не успеет никогда.Так я дошёл до того, что начал возить в Ташкент сторублёвые купюры. Те самые, которые баи покупали за сто пять рублей мелочи.В мешках.Не образно — реально в мешках. Я брал в Кишинёве кирпич сторублёвок, грузился в фуру с мандаринами , ехал три тысячи километров, в Ташкенте разменивал, и вёз мелочь обратно. И снова, и снова.Сейчас, когда я об этом пишу, у меня холодеет затылок. Одного бандита на трассе хватило бы, чтобы я перестал существовать. Одного гаишника с дурным настроением — чтобы я пошёл по статье на много лет. Любого случайного попутчика, которому что-то показалось, любого соседа, которому что-то донесли. Я этого не понимал. Не представлял.Страх, как я теперь понимаю, рождается из воображения. Чтобы бояться, надо себе представлять, что именно может случиться. А я не представлял. Я вырос в Советском Союзе, где была милиция, где был порядок, где никто никого не грабил на трассах — по крайней мере, в моей голове. Я ходил по миру с уверенностью человека, у которого дома в соседней комнате не сидит бармалей. И никакой бармалей не появлялся. В том числе потому, наверное, что никому в голову не могло прийти, что молодой идиот вроде меня реально возит по стране мешки денег. Так не делают, потому что так делать нельзя. А я делал.К тому моменту мы ездили с в основном с одним определенным водителем. Звали его Вася. Молчаливый мужик лет на десять старше меня, с чёрными от мазута пальцами и философским взглядом. В кабине он обычно молчал — слушал, не лез.В чувство меня привёл случай возле городка Оргеев — в тридцати километрах от Кишинёва. Мы возвращались из очередной поездки в Ташкент и уже практически видели дом, когда на выезде из Оргеева нас тормознули менты. Попросили предъявить груз. Когда оказалось, что мы возвращаемся пустыми, начали досматривать кабину.У меня внутри всё оборвалось. Мир застыл.«Вот он, кирдык», — подумал я. Сейчас меня посадят. И за что? За какие-то бумажки, которых у меня и так уже полно дома. Я стоял и впервые отчётливо понимал, какой я идиот. Зачем я рисковал всем — свободой, семьёй, жизнью — ради лишних цифр в шкафу?Сержант ткнул пальцем в мешок за моим сиденьем:— Что там?И тут Вася, обычно молчаливый Вася, повернулся к менту с абсолютно каменным лицом и сказал ровно:— Грязные трусы. Три недели в командировке. Стирать негде было.Мент отшатнулся. Поморщился. Махнул рукой:— Проезжай.Мы отъехали метров пятьсот. Остановились на обочине. Молча закурили. У меня тряслись руки.— Как тебе это в голову пришло? — спросил я наконец.Вася затянулся, посмотрел в темноту и сказал спокойно:— Я все эти разы ждал, что случится что-то такое. Удивляюсь, что только сейчас.Я достал из мешка тысячу рублей и протянул ему прямо там. Он пожал плечами:— А что я, не человек?Случай возле Оргеева напрочь отбил у меня желание изображать из себя инкассатора. А впрочем это была одна из последних моих поездок.К концу восемьдесят девятого года у меня дома, по шкафам, диванам и чемоданам, было разложено около семисот-восьмисот тысяч рублей. Жена боялась оставаться одна и требовала куда-нибудь их деть. Сам я уже плохо понимал, что с ними делать. Вкладывать было некуда. Тратить особо не на что — в магазинах всё равно ничего не было. В сберкассу нести нельзя — сразу вопросы.Деньги просто лежали.Когда деньги превращаются в вещь, а не в средство, — пропадает мотивация.И тогда я поехал в Израиль.В гости к родственникам, которых не видел почти двадцать лет.## ДомОднажды, когда моемудвоюродному брату было 15 лет, он в компании сверстников подошёл к калитке своего дома. У калитки стояла его мать(моя тетка) и её младший брат — мой отец. Мой двоюродный брат был крупный парень — вожак компании.В его компании уже многие курили.Но, как обычно, — прятались от родителей.Кто-то из пацанов резко спрятал сигарету за спину.Брат увидел и удивлённо спросил:— Ты чего прячешь?Ему шепчут:— Ты что, мать же рядом…И тут брат ошарашил всю компанию:— А хотите, я сейчас при ней закурю?Парни замерли, не поверив.Брат повернулся к моему отцу и попросил:— Дай сигарету.Отец напрягся.Посмотрел на свою сестру.Та утвердительно кивнула:— Дай.Брат демонстративно прикурил, затянулся и торжествующе повернулся к обалдевшим сверстникам.— Видели?У пацанов попадали челюсти.Брат затушил сигарету и, развернувшись, гордо ушёл во главе компании по своим срочным подростковым делам.И больше никогда в жизни не курил.Уже больше 50 лет.Потому что ему нужно было не курить.Ему нужно было — не прятаться.Какой нужно иметь характер, что бы вопреки себе иметь силы смотреть на то, как твой 15-летний сын курит рядом. Для этого нужно быть мудрым и волевым. Или, в данном случае, мудрой и волевой.Именно такой и была моя тётка — удивительной женщиной.Тётка с двоюродным братом и сестрой уехали в начале семидесятых, вместе с моими бабушкой и дедушкой. Мне тогда было девять лет. До этого я фактически у них и вырос — у бабушки с дедушкой я бывал чаще, чем дома. И когда они уехали — у меня забрали половину детского мира. Просто исчезли близкие люди, к которым я был привязан с рождения.Почти двадцать лет нельзя было не то что приехать — нельзя было даже толком переписываться. Граница была заперта плотно, как сейф. Я скучал и постепенно привыкал к мысли, что больше их не увижу. А в восемьдесят девятом, когда Горбачёв впервые приоткрыл щель, я полетел к ним в гости.Брат встретил меня в аэропорту. Позже он рассказывал, что не был уверен, узнает ли меня — в нашу последнюю встречу мне было девять. На что мать ему сказала:— Ты его не узнаешь. Это он узнает тебя.Так оно и произошло.Я приехал — и вдруг оказался дома. Не в своём, привычном кишинёвском доме, а в другом, который у меня когда-то отняли и который я уже мысленно похоронил. Тётка, брат, сестра. Запахи, голоса, манера говорить. Ощущение присутствия родных людей. То, что я считал ушедшим навсегда,на самом деле никуда не делось Оно оставалось живым — и находилось здесь, рядом, в нескольких метрах от меня.И сама страна.Это тогда была спокойная страна. Тихая, чистая, со своим внутренним ритмом, в который ты сразу попадал и переставал торопиться. Там не было того, к чему я привык: ни колбасных цехов, ни баев, ни мешков денег, ни голых девушек на деревьях. Не было ощущения, что ты постоянно стоишь на грани, ходишь по краю и должен крутить головой.Я не сразу понял, чего мне там не хватает. Потом до меня дошло: грязи. Внутри у меня за последние два года накопилось столько грязи, что я сам перестал её замечать. А там, в Израиле, эта грязь стала видна. Как будто кто-то поднёс мне зеркало и спокойно подождал, пока я сам всё разгляжу.В один из дней я поехал на кладбище к бабушке с дедушкой.Я стоял у могил долго. Думал ни о чём конкретно. И кожей чувствовал связь с этой семьей и с этой страной.Вернувшись с кладбища, я вдруг понял: эта страна и есть моё место.Не потому, что красиво. Не потому, что выгодно. А потому, что здесь часть меня. И здесь, кажется, можно перестать сидеть на ветке.## ТыкваВ Кишинёв я вернулся с принятым решением. Услышав о нём, моя жена не скрывала радости.Я объяснил Сане и Коле, что выхожу. Дело оставляю им как есть. Делайте что хотите — я уезжаю в Израиль.Не могу сказать что они поняли мои мотивы, но и не противились.Расстались мы тихо и хорошо. Без обид и без долгих разговоров. Они потом попробовали что-то продолжать без меня — не пошло. Один раз поехали — на них наехали по дороге, забрали почти всё. Второй раз не получилось договориться с поставщиками. Дело развалилось.Об этом я узнал уже в Израиле.Я долго думал потом, почему у меня всё шло, а у них без меня — нет. В голову лезли разные объяснения: что я был головой, что у меня были связи. Сейчас я думаю проще. Мне просто очень везло. И главное везение моё было в том, что я вовремя остановился. Не от ума — а потому что появился Израиль.Я начал собираться. Подал документы. Пошли последние недели советской жизни — суетные, бестолковые, наполненные мелкой беготнёй по инстанциям.И тут я сделал последнюю огромную ошибку своей советской биографии.Я поверил в рубль.В тот момент, когда я начал собираться, доллар стоил от трёх до пяти рублей. У меня в диванах и чемоданах лежало около двухсот пятидесяти тысяч долларов в рублёвом эквиваленте. Огромные деньги. Даже для Израиля.Мне советовали: меняй. Доллар будет дорожать. Рубль уже плывёт.Я отвечал — не может быть. Это же советский рубль. Он стабильнее всего на свете.К моменту моего отъезда — а это было всего через полгода — я с ужасом узнал, что доллар стоил от семидесяти до восьмидесяти рублей. Мои двести пятьдесят тысяч долларов превратились в десять.Все годы, усилия, риски и планы пошли дымом из-за одной критической ошибки. В полночь моя карета превратилась в тыкву.Десять тысяч долларов — это всё ещё были деньги. На первое время в Израиле — хорошие деньги. Но я ехал не с состоянием, а с обломком состояния. Не с каретой, а с тыквой.На самом деле я уезжал нищим. Только тогда этого ещё не понимал.## ВоенкоматЗа пару дней до отъезда мне пришла повестка из военкомата.Я был старшим лейтенантом запаса — после военной кафедры института. В стране в это время уже горел Баку, из резерва срочно стягивали офицеров. Меня вызвали явиться утром.В военкомате стояла очередь — длинная, нервная, мужская. Все приходили со справками, медицинскими заключениями, объяснительными от врачей и работодателей. Все доказывали, почему именно их нельзя забирать. Почему они крайне ценные специалисты. Почему у них дети, болезни, проекты, тёщи. Военком сидел за столом и разворачивал всех подряд. Не читая. Не слушая. Просто кивком в сторону двери.Очередь выходила оттуда с лицами, на которых было написано одно: всё.Когда подошёл я, военком даже не поднял головы.— Не доставай, — сказал он, увидев, что я полез в карман. — Спрячь.Я всё равно положил бумагу перед ним.Это была справка о том, что я через несколько дней выезжаю в Израиль на постоянное место жительства и что я официально подписал отказ от советского гражданства. То есть на момент этого разговора я уже не был гражданином СССР.Военком прочитал. Поднял глаза. Несколько секунд смотрел на меня молча. Потом улыбнулся.Встал из-за стола. Протянул руку.— Ну, если так, — сказал он, — счастливого пути.Я был единственным в той очереди кто не уехал из военкомата прямо на железнодорожный вокзал.И все же на это вокзал я попал немного позже. Мы выезжали большой компанией- жена с сыном ,мои родители, моя бабушка и бабушка жены. И конечно я -опора старых и надежда молодых. Так я это тогда чувствовал.Через несколько дней мы тихо погрузились в поезд Москва-Бухарест. Молча сидели у окна и ждали, когда состав тронется. Поезд дёрнулся, медленно поплыли мимо вокзальные фонари, и от этого движения внутри меня что-то окончательно отвалилось.На этом мой Советский Союз закончился.Я уезжал со смутными предчувствиями и слабыми надеждами, с десятью тысячами долларов в кармане и с твёрдым ощущением, что я понимаю, как устроен мир. Я вытащил себя из совхоза, прошёл Молдавпотребсоюз, переиграл Гитлера, увидел Москву и Ташкент, заработал и потерял.И тем не менее внутри зрела мысль о грандиозности ошибки, которую я совершил. Думать об этом не хотелось.Через несколько месяцев в Израиле я буду без копейки, а моя семья — без куска хлеба.