И там где нет людей...

История с трубой сильно сбила с меня спесь. Я вышел из неё скромнее и тише. Жизнь перестала быть пикником. И впервые тяжёлый груз ответственности опустился на мои плечи.Мне срочно нужно было найти работу. Как ,впрочем и всем.В наш городок одномоментно приехали тысячи новых репатриантов. Многие из них были людьми с огромным опытом и отличным образованием. Добившиеся в прошлой жизни серьёзных успехов. И все они искали работу.Но работы не было.В городке просто не существовало столько рабочих мест. Поэтому бывшие врачи, инженеры и учёные угрюмо мыли полы, разгружали фуры, а после этого по ночам шли работать охранниками.Эмиграция — вообще страшная вещь. Ты сразу попадаешь на самый низ социальной лестницы. Любой бомж по статусу находится выше тебя. Он как минимум знает язык.Нашей алие было тяжелее вдвойне. Мы приехали из закрытой страны и даже не представляли себе другой образ жизни. И приехали мы практически без денег.Беда была и в другом.Большинство из нас всю жизнь работали на государство. Люди ждали, что им дадут место. Искали, куда устроиться. Даже самые умные и образованные.А мне всё время лезла в голову одна мысль: если работы нет — её нужно создать.Тогда это казалось мне настолько очевидным, что я не понимал, почему остальные этого не видят.У меня был сосед — часовой мастер из Севастополя. Мы вместе жили ещё в кибуце, а потом почти одновременно переехали в город. Он был старше меня лет на пятнадцать и всю жизнь занимался ремонтом часов.— Так открой мастерскую, — сказал я ему однажды. — Ты же это умеешь.Он посмотрел на меня без особого энтузиазма.Но в конце согласился работать вместе.Я обошёл весь городок и убедился, что в нём есть всего один часовой магазин. Нашёл помещение, договорился с поставщиками, открыл фирму и сделал в помещении ремонт.В последний момент сосед отказался.Чего именно он испугался — я так и не понял. Может быть, потерять последнее. Может быть — работать на себя.Но к тому моменту я уже загорелся.И открыл магазин сам.Копыта из-под этого стола вылезли почти сразу.Весь бизнес в Израиле держался на кредитах, обеспеченных чеками. Вместо одномоментной оплаты в тысячу шекелей ты выписывал десять чеков по сто — на десять месяцев вперёд. Так действительно было легче работать.Но существовало одно условие: в день подачи чека на счету должна была лежать указанная сумма. Строго. Если не хватало хотя бы копейки — банк не оплачивал весь чек.А это уже была катастрофа.За десять неоплаченных чеков банк закрывал тебе кредит на год. Работа только за наличные.Кто же это тогда понимал.Как говорил один мой знакомый:— Если бы я сразу был таким же умным, как моя жена после…Свои первые десять чеков мы набрали довольно быстро.Но на этом подарки не закончились.Оказалось, что от большого ума банковский счёт на магазин я сделал совместным с женой. И ограничения автоматически легли сразу на оба наших личных счёта.Именно тогда у меня впервые возникло ощущение, что я делаю что-то не то. Иду по болоту, где самые надёжные кочки оказываются омутами.Примерно в это время Саддам Хусейн начал обстреливать Израиль «Скадами», а я наконец смог подтвердить диплом ветеринарного врача и устроиться на работу в Оф-Хагалиль.Это была огромная птицефабрика, на которой забивали, разделывали и упаковывали около сорока тысяч птиц в день. Меня взяли на фельдшерскую должность — проверять, здорова ли птица.Работа была ужасная.В резиновых сапогах, перчатках и переднике я сидел по десять-одиннадцать часов в день на конвейере, окружённый вонью куриных потрохов.Но самым тяжёлым оказалось даже не это.Работа начиналась в шесть утра. А значит, просыпаться нужно было минимум в пять. Каждый день.Тогда для меня это было пыткой.На фабрике меня поразили две вещи.Во-первых — проверка на кашрут. Рядом со мной сидели раввины и проверяли тушки птиц на соответствие нормам кашрута. Со стороны мне казалось, что они просто делают мою работу.Потом я понял, что кашрут — это многотысячелетний свод ветеринарно-санитарной экспертизы. Задолго до Пастера и микробиологии.Во-вторых — отношение государства к ветеринарной службе.Предприятие не могло просто нанять «своего» врача. Оно подавало запрос в ветеринарное управление и получало специалиста от государства. Зарплату врачу тоже платило государство.То есть ветеринарный врач никак не зависел от администрации фабрики.У моего рабочего места висели две цепочки.Когда я дёргал за первую — по всей фабрике раздавался звонок, и начальство неслось ко мне узнавать, что нужно исправить.Ибо если не исправляли — я дёргал за вторую цепочку, и весь конвейер останавливался.Минута простоя стоила фабрике огромных денег.Я вспоминал кагульскую бойню, где был полностью зависим от администрации совхоза и был вынужден варить и есть потенциально негодное мясо. В Израиле такого произойти не могло. Система была другой.Мне казалось что я очень много работаю. Через несколько лет тот израильский будет вспоминаться мне как санаторий.. Но в тот момент я чувствовал себя каторжанином.В пять утра вставал. До вечера тяжело работал на фабрике. После этого ехал в часовой магазин и принимался за ремонт часов, которые жена набрала за день.Пришлось учиться и этому ремеслу.Домой я возвращался около девяти-половины десятого вечера, чтобы завтра опять встать в пять утра.Фабрика выматывала. Магазин из-за отсутствия кредита дышал на ладан. Ощущение тупика становилось всё сильнее. Появились мысли что-то кардинально изменить.И тут главный ветеринарный врач северного округа предложил мне место врача на строящейся аналогичной фабрике в соседнем городе.Нужно было лишь подождать полгода ее запуска. Врач на фабрике получал раза в три больше меня, а вся работа заключалась в заполнении трёх листочков отчёта в конце дня.Я согласился ждать.Именно поэтому проработал на конвейере лишние полгода.Когда через полгода главный врач сообщил мне, что место отдали другому, он даже не мог смотреть мне в глаза.Оказалось, чей-то родственник только что закончил ветеринарный факультет в Италии.В Израиле это называлось «витамин П». Протекция.А у меня в этом смысле был полный авитаминоз.Я уволился в тот же день.Следуя своей теории о том, что работу нужно создавать самому, я открыл ветеринарную клинику.Это была даже не клиника.Одна маленькая комната.Вместо хирургического стола — обычный кухонный стол. Вместо перегородок — клеёнчатые занавески. Пара старых кресел. Подержанный журнальный столик.Денег не было. Но я всё равно начал.Работы почти не было тоже.В городке уже существовала старая ветеринарная клиника, которую все знали. Да и домашних животных тогда держали немного — большинство жителей были выходцами из восточных стран.Поэтому я начал ездить по мошавам.Мошав — это сельскохозяйственное поселение, где у каждого жителя есть своя личная ферма. В отличие от кибуца, где всё общее. Мошавы обычно создаются людьми одного происхождения.Мошав Алма, о котором пойдёт речь, был основан выходцами из Ливии.Работы там у меня всегда было много. Люди относились ко мне тепло и приветливо, несмотря на мой тогда ещё кривой иврит.Всё было хорошо.Пока со временем я не стал замечать странные вещи.Люди, с которыми у меня ещё вчера были замечательные отношения, вдруг начали коситься, отвечать сквозь зубы, холодно реагировать, отворачиваться.Причём как будто сразу все.Я терялся в догадках.В этом мошаве у меня был близкий приятель — Амос. Мы были ровесниками, много общались и во многом одинаково смотрели на жизнь.К нему я и пришёл с прямым вопросом.— Амос, что происходит? Почему люди так изменились?Он опустил глаза, потом посмотрел на меня и спросил:— Ты почему не пьёшь кофе?Это был самый неожиданный ответ из всех возможных.Дело в том, что я терпеть не могу кофе. Даже после глотка чувствую себя плохо. А чем кофе крепче — тем хуже.А эти ребята варили не кофе. Они варили термоядерный концентрат. В маленькую чашку размером с мензурку умудрялись утрамбовать полкило свежемолотого кофе и ещё щедро приправляли всё это кардамоном и какими-то специями, напоминавшими смесь цемента с тротилом.Если от обычного кофе мне становилось плохо после того, как я его пил, то от их кофе мне становилось плохо уже после одного взгляда.При этом в каждом доме, как только я переступал порог, мне с лучезарной улыбкой предлагали именно этот кофе.А я с не менее лучезарной улыбкой отвечал:— Нет, спасибо, не хочу.Я был уверен, что веду себя идеально. Не навязываюсь, ничего не прошу, наоборот — стараюсь не утруждать людей.А оказалось — всё наоборот.Я посмотрел на себя их глазами.Человек приходит в дом — и отказывается принять угощение. Не хочет даже попробовать. Значит, брезгует. Не принимает гостеприимства. Считает себя выше.— В этом проблема? — спросил я.— Конечно, — ответил Амос. — Люди думают, что ты ими брезгуешь.И вот тут я понял, что у меня действительно проблема.Я не хотел портить отношения с жителями мошава. Они были не просто моими клиентами — они были замечательными людьми.Но и пить их кофе я не мог даже под угрозой расстрела.Я долго думал, пока меня вдруг не осенило.— Скажи, Амос. Обязательно именно кофе? Или важно просто что-то принять?— Люди хотят, чтобы ты принял их гостеприимство. Выпей что-нибудь, съешь что-нибудь — дело не в кофе.— Даже воду?— Да хоть воду.И я понял, что проблема решена.— Тогда принеси мне кока-колу, — сказал я. — И я знаю, что твоя мама готовит лучший кускус, который я когда-либо пробовал.Амос буквально подпрыгнул и радостно поскакал на кухню.С этого момента всё изменилось.Заходя в любой дом, я больше не отказывался. Сразу сам просил что-нибудь попить или поесть .И отношения с жителями мошава не просто вернулись — они становились всё лучше по мере того, как я наглел.История с кофе заставила меня посмотреть на себя со строны.Я действительно пытался быть скромным. Не навязываться. Не мешать. Быть «нормальным».Но постепенно начал замечать странную вещь.Чем больше я старался жить правильно — тем меньше становился похож на самого себя.Лучше всего мои тогдашние мысли выразил актёр Михаил Козаков:«Мне очень нравится Израиль. Мне не нравлюсь я в Израиле».Это было именно про меня.