Хроники забытого храма

Глава 6. Дорога к истоку Старый «УАЗ» полз по разбитой колее, переваливаясь с боку на бок, словно пьяный медведь. За окнами проплывал бесконечный северный лес — сосны, ели, редкие вкрапления берёз и осин. Дорога, если её можно было так назвать, то ныряла в болотистые низины, то карабкалась на каменистые увалы, поросшие мхом и лишайником. Лёха вцепился в руль побелевшими пальцами и матерился сквозь зубы — негромко, но виртуозно. Четвёртый час они тряслись по этой колее, и конца пути видно не было. Артём сидел на пассажирском сиденье, привалившись головой к вибрирующему стеклу. За последние три дня он спал едва ли больше десяти часов, но усталость была странной — не изматывающей, а словно отодвинутой на задворки сознания. Организм ещё держался на каком-то внутреннем резерве, о существовании которого Артём раньше не подозревал. Или это спираль на пальце давала силу — кто теперь разберёт? Он обернулся назад. Михай сидел на заднем сиденье, выпрямившись неестественно ровно — словно позвоночник у него был сделан не из костей, а из стального прута. Глаза его были закрыты, но Артём чувствовал: он не спит. Слушает. Думает. Присутствует каждой клеткой своего существа, которое тысячу лет пролежало в гранитной гробнице и каким-то непостижимым образом осталось живым. Северов сидел рядом с Михаем, опершись на свою трость. Вид у него был усталый — куда более усталый, чем у пробудившегося Странника. Глубокие морщины на лице проступили резче, дыхание стало тяжёлым. Сорок лет поисков, признался он недавно, — и вот он везёт в стареньком «УАЗе» того, кого искал почти всю жизнь. — Нам нужно где-то остановиться, — сказал Артём. — Всем нужно отдохнуть. — Остановимся, — кивнул Лёха, — когда будет где. Тут на пятьдесят вёрст ни одного зимовья. А ночевать под открытым небом после того, что случилось в лесу… — он не договорил, но смысл был ясен. — Тени нас не найдут, — тихо произнёс Михай, не открывая глаз. — Пока что. Я замутил след. Лёха бросил на него быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Что значит «замутил»? — То и значит. Они шли по моему запаху, по остаточной энергии пробуждения. Теперь этого запаха нет. Я рассеял его. Они потеряли направление и вернулись к храму. У нас есть время. — Сколько? — День. Может быть, два. Потом они снова нас почувствуют. Северов кашлянул. Звук был сухой, нездоровый. — Тени — не единственная проблема. Есть ещё кое-что. В машине и без того было душно, но после этих слов воздух словно сгустился. Артём заметил, как Лёха крепче сжал руль. Все понимали без лишних слов: легенды и пророчества — это одно, а реальная, физическая опасность — совсем другое. — Третий храм, — сказал Северов. — Вернее, то, что его охраняет. Я собирал сведения о нём тридцать лет. И чем больше узнавал, тем меньше мне хотелось туда идти. — Охраняет? — переспросил Артём. — Что может охранять храм спустя тысячу лет? — Не что. Кто. Точнее — не совсем «кто». Хранитель. Существо, которое Странники оставили, чтобы оберегать последние Врата. Он не человек, не дух, не зверь. Он — нечто среднее. В старых текстах его называют Стражем Предела. — Красивое название, — хмыкнул Лёха. — И что он делает? — Ждёт. Следит. И убивает любого, кто попытается войти в храм без приглашения. — А у нас есть приглашение? Северов посмотрел на Артёма. — У него есть, — он кивнул на Михая. — И у вас, Артём Андреевич, если вы действительно Третий. А вот мне и Алексею… нам, боюсь, придётся импровизировать. Машина подпрыгнула на очередном ухабе. В багажнике что-то звякнуло. За окнами начал накрапывать мелкий дождь — северный, холодный, мгновенно превращающий пыльную колею в грязное месиво. Лёха включил дворники и прибавил газу — но ненамного, дорога не позволяла разогнаться. Где-то через час впереди показалась крыша. Это было старое зимовье — приземистая изба из потемневших от времени брёвен, почти вросшая в землю. Крыша, крытая дранкой, местами провалилась, окна были заколочены, но стены стояли крепко. В таких избах охотники и лесорубы пережидают непогоду, а иногда и зимуют, отрезанные от мира снегами. На карте этого места не было. — Тормози, — сказал Артём. Лёха и сам уже сбрасывал скорость. «УАЗ» съехал с колеи на заросшую травой поляну перед избой и остановился. Дождь барабанил по крыше, по капоту, по листьям кустарника. Пахло мокрой землёй, хвоей и чем-то ещё — горьковатым, как дым от сырых дров. Они вышли из машины. Михай легко спрыгнул на землю, хотя ещё вчера лежал в гробу, и осмотрелся. Взгляд его задержался на тёмном провале дверного проёма — двери как таковой не было, только чёрная пустота. — Здесь кто-то жил, — сказал он. — Давно. Очень давно. — Охотничья изба, — пожал плечами Лёха. — Таких по всему северу разбросано. Зайдём — проверим. Внутри было сумрачно и пыльно, но сухо. Одна комната с печью-буржуйкой посередине, грубо сколоченный стол, пара скамей, нары у стены, застеленные истлевшим тряпьём. На столе стояла керосиновая лампа — закопчённая, но целая. Лёха чиркнул зажигалкой, поднёс к фитилю, и лампа загорелась тусклым, тёплым светом, отбросив на бревенчатые стены пляшущие тени. — Жить можно, — констатировал он и принялся растапливать печь. Через полчаса в избу пришло тепло. Дрова, оставленные кем-то из прежних хозяев, оказались сухими и хорошо занялись. Лёха повесил над огнём котелок с остатками воды, бросил туда пару пакетиков гречки и банку тушёнки. Запахло едой — простой, грубой, но сейчас она казалась дороже любого ресторанного блюда. Артём сидел у печки, вытянув ноги к огню, и смотрел на пляшущие языки пламени. Усталость наконец брала своё, наваливалась тяжёлой, свинцовой волной. Веки слипались, но сон не шёл — стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставали лица: отец, каким он запомнил его в детстве, высокий, широкоплечий, с вечно растрёпанными волосами; мать, улыбающаяся грустной улыбкой; незнакомые люди, которых он видел в чужих воспоминаниях — ученики Странников, жители Неглинки, строители храма в лесу. — Расскажи мне, — произнёс он негромко, обращаясь к Михаю, — расскажи всё. С самого начала. Михай сидел на скамье у стены, прямой как струна. В свете керосиновой лампы его бледное лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости — такое же желтоватое, с тонкой сетью морщин. — Что ты хочешь знать? — Всё. Откуда пришли Странники. Почему вы здесь оказались. Что вы такое — люди, духи, пришельцы? Что ты помнишь о своём мире? И что находится за Вратами? Михай долго молчал — так долго, что Артём уже решил, что ответа не будет. Потом заговорил, и в голосе его прозвучала глубокая, вековая усталость: — Спроси лучше, что я помню. Это будет короче. Потому что помню я далеко не всё. — Как это? — подал голос Лёха от печки. Он помешивал варево и слушал с неослабевающим вниманием. — Когда мы вошли во Врата, мы знали, что теряем память. Это плата за переход. Чем дольше мы остаёмся в вашем мире, тем меньше помним о своём. Сейчас, спустя тысячу лет, я помню только обрывки. Образы. Ощущения. Он прикрыл глаза, и голос его стал глуше, словно он говорил из глубины колодца: — Наш мир был… иным. Не лучше и не хуже вашего — просто другим. Там время текло по-другому. Не как река, а как озеро. Всё, что случилось, всё, что случится, и всё, что могло бы случиться, существовало одновременно. Мы научились видеть это и понимать. Мы научились не стареть. Мы научились летать — не так, как ваши самолёты, а силой мысли. Мы построили города, которые росли, как живые деревья, и пели на закате. Мы были… счастливы. Наверное. — «Наверное»? — переспросил Артём. — Счастье — сложная материя. Даже для тех, кто умеет путешествовать по времени. Мы знали всё, но не знали одного: зачем мы существуем. В чём наше предназначение. Бесконечная жизнь без цели — это ад, Артём. Ад, из которого мы бежали. — И поэтому вы пришли сюда? — спросил Лёха. — Да. Мы создали Врата — проход между мирами. Три Врата. Через них можно было уйти в другую реальность, другую Вселенную. Мы выбрали ваш мир не случайно. Здесь время течёт линейно, от рождения к смерти. Здесь каждое мгновение — единственное и неповторимое. Здесь люди умирают — и поэтому их жизни имеют смысл. Понимаете? Мы хотели не бессмертия. Мы хотели смысла. В избе стало тихо. Дождь перестал, и только ветер шуршал в кронах старых елей да печка тихо потрескивала дровами. Артём чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Он смотрел на Михая — на этого странного, непостижимого человека, который говорил о других мирах так, словно речь шла о соседней деревне, — и понимал, что не чувствует ни страха, ни отторжения. Только любопытство. И ещё — странное, почти родственное тепло. — Сколько вас было? — спросил он. — Много. Сотни. Может быть, тысячи. Мы уходили через Врата по одному, по двое, по трое. Здесь, на Земле, мы становились смертными. Наши тела начинали стареть, наши раны — болеть, наши сердца — биться по-настоящему. Мы могли прожить сто лет или двести — если повезёт. А потом умереть — по-настоящему, навсегда. И мы были… благодарны за это. — Но не все, — сказал Северов. — Не все, — согласился Михай. — Некоторые хотели вернуться. Они не смогли принять смертность. Они пытались открыть Врата в обратном направлении — и не сумели. Тогда они решили, что Врата должны быть уничтожены. Чтобы никто больше не мог уйти — и никто не мог прийти. Так появились Тени. — Тени — это бывшие Странники? — Лёха даже ложку отложил. — Ваши же сородичи? — Бывшие, — кивнул Михай. — Те, кто остался здесь и озлобился. Те, кто возненавидел этот мир за его несовершенство. Они не хотели умирать. Они хотели вернуть то, что потеряли. Но Врата открываются только в одну сторону. Чтобы пройти обратно, нужно разрушить их — и себя вместе с ними. Они не готовы на такую жертву. Поэтому они просто убивают тех, кто идёт к храмам. Северов прочистил горло. — Я сорок лет пытался понять их мотивы. Сорок лет искал логику в их поступках. А теперь ты говоришь, что всё просто: они — бессмертные, которые не захотели становиться смертными. И это… почти банально. — Великие трагедии всегда банальны, — ответил Михай. — Любовь, смерть, страх перед небытием. Всё остальное — детали. Гречка с тушёнкой поспела. Лёха разложил снедь по кружкам, найденным на полке в углу избы. Ели молча, сосредоточенно, думая каждый о своём. Артём жевал и не чувствовал вкуса — мысли крутились где-то далеко, в том мире, откуда пришли Странники, в тех Вратах, что зияли сейчас в горах у истока Белой реки. Отец. Он был там. Он вошёл в храм — и не вышел. — Михай, — сказал Артём, когда трапеза подошла к концу, — мой отец. Ты говорил, он был у третьего храма. Говорил, что он «не вернулся». Что именно случилось? Михай поставил кружку на стол и посмотрел на Артёма долгим, изучающим взглядом. Казалось, он видит не просто человека, а всю его родословную — поколение за поколением, до самого первого предка, который когда-то встретил Странников в степи. — Твой род — особенный, — сказал он наконец. — Твои предки были хранителями. Они давали клятву — оберегать храмы, ждать возвращения Странников, хранить память. Перстень, который ты носишь, — не просто украшение. Это символ. Ключ. И… канал. — Канал? — Через него передаётся знание. Наследственная память. Ты не просто потомок хранителей. Ты — воплощение Третьего. Последнего из нас. Артём сжал перстень. Металл был тёплым — теплее, чем должна быть серебряная безделушка, лежащая на коже. Он не стал спрашивать, что значит «воплощение». Не сейчас. Он чувствовал, что ответ ему не понравится. — Отец, — напомнил он. — Андрей был хранителем в шестнадцатом поколении. Сильным хранителем. Он многое знал без всяких книг — знания пробуждались в нём сами, как только он приближался к храмам. Он нашёл Неглинку. Нашёл Сосновец — второй храм. А потом отправился к третьему. Один. — Почему один? Почему не взял тебя? — Артём повернулся к Северову. — Я был в Азии, — сухо ответил тот. — Искал следы Странников в Тибете. Когда вернулся, он уже ушёл. Оставил мне медальон с твоим портретом — тогда ты был ещё мальчишкой, — и записку. «Если я не вернусь, найди Артёма, когда он будет готов». Я ждал пятнадцать лет. Пятнадцать лет. Ровно столько Артём жил с мыслью, что отец мёртв. И теперь эта мысль рассыпалась, как старая штукатурка, обнажая под собой нечто куда более сложное и пугающее — неизвестность. Отец мог быть жив. Или мёртв. Или — страшно подумать — оказаться где-то между. — Что такое третий храм? — спросил он. — Чем он отличается от первых двух? Михай поднялся. Движения его были всё такими же плавными, но теперь Артём замечал в них едва уловимую скованность — тело, тысячу лет пролежавшее без движения, всё-таки давало о себе знать. Странник подошёл к столу, взял уголёк из печки и на чистой столешнице начал рисовать. Три круга, соединённые линиями. Треугольник. — Первый храм — это прошлое. То, откуда мы пришли. Он стоит в степи, потому что степь — это открытость, начало, исток. Там покоится Первый. Он хранит память о нашем мире. Палец Михая скользнул ко второму кругу. — Второй храм — это настоящее. Лес, в котором мы сейчас находимся. Середина пути. Там спал я, чтобы помочь Третьему, когда он придёт. Я — проводник. Хранитель знания о том, как пройти через Врата. Третий круг. Треугольник замкнулся. — Третий храм — это будущее. Горы. Вершина. То, куда мы все стремимся. В нём нет саркофага. В нём — Врата. Открытый проход. И Страж. — Что за Страж? — спросил Лёха. — Я не знаю точно. Каждый из нас, проходя через Врата, оставлял там частицу себя — свою тень, свой страх, свою злобу. Эти частицы слились в одно существо, которое охраняет проход. Оно не пропускает никого, кто не является Странником. Или потомком Странника. Или… Он замолчал, глядя на Артёма. — Или тем, кто готов пожертвовать всем. — Чем — всем? — Памятью. Жизнью. Самим собой. Чтобы открыть Врата, нужно отдать то, что тебе дороже всего. Для каждого — своё. Твой отец, скорее всего, попытался это сделать. Но по какой-то причине не смог. Или не захотел. — Или Страж его не пропустил, — добавил Северов. Разговор затих. Дрова в печке прогорели, оставив только рдеющие угли. За окнами окончательно стемнело. Шёл первый час ночи, до рассвета было ещё далеко. Артём лежал на деревянных нарах, застеленных поверх истлевшего тряпья его собственным спальником, и смотрел в потолок. Мысли роились, не давая уснуть. Рядом, на соседних нарах, похрапывал Лёха — усталость взяла своё. Северов дремал сидя, привалившись к стене, с тростью в руке, готовый проснуться в любой момент. Михай не спал вовсе — сидел у окна, глядя в темноту, и чему-то едва заметно улыбался. — Михай, — позвал Артём шёпотом. — Да. — Ты сказал — «воплощение Третьего». Что это значит? Я — это не я? Странник повернул голову, и в темноте его глаза блеснули отражённым светом, как у кошки. — Ты — это ты. Но ты — ещё и он. Третий не умер, как мы с Первым. Он не лёг в саркофаг. Он растворился в мире, развеял свою сущность по ветру. И поклялся вернуться, когда придёт срок. Его сущность вошла в твой род — много веков назад. Она передавалась из поколения в поколение, накапливая силу. И в тебе, Артём, этой силы больше, чем в ком-либо из твоих предков. Ты — не просто хранитель. Ты — живое воплощение Третьего. Его голос. Его воля. Его память. — Но я ничего не помню. Никакой памяти, кроме той, что ты дал мне у саркофага. — Вспомнишь, — пообещал Михай. — Когда придёшь к Вратам. Вспомнишь всё. Утро пришло серое и промозглое. Дождь, кончившийся ночью, сменился густым туманом, который лежал в низинах, как вата, и скрадывал все звуки. Артём проснулся от холода — печка потухла, и изба успела выстыть. Лёха уже возился у машины, проверяя мотор и запасы топлива. Бензина оставалось меньше половины бака — до ближайшей заправки, если верить карте, было километров двести, и не факт, что она работала. Северов, подхвативший простуду, пил горячий чай, закутавшись в плащ. Михай стоял на краю поляны и смотрел на восток, где за плотной пеленой туч угадывались невидимые отсюда вершины. — Нам нужно ехать, — сказал Артём. — Если Тени идут за нами, каждая минута на счету. — Успеем, — отозвался Михай. — Тени потеряли наш след, я же говорил. Но есть другая проблема. — Какая? — Я слабею. Артём всмотрелся в его лицо. Бледность, которую он заметил ещё вчера, стала заметнее. Кожа приобрела сероватый оттенок, под глазами залегли тени. Движения Михая, всё ещё плавные, стали чуть замедленными, словно он двигался сквозь толщу воды. — Ты умираешь? — Не совсем. Я — живой, пока живёт память обо мне. Пока есть те, кто помнит Странников. Но с каждым годом таких людей всё меньше. Ваш мир меняется слишком быстро. Традиции забываются. Легенды стираются. Вера угасает. Я питаюсь памятью, Артём. И этой памяти осталось немного. — Сколько у нас времени? — Неделя. Может, две. Потом я снова усну — на этот раз навсегда. Артём сжал зубы. Ему отчаянно захотелось что-то сделать — спасти, защитить, удержать. Но что он мог? Только найти третий храм. Только открыть Врата. Только завершить то, что началось тысячу лет назад. — Мы доберёмся, — сказал он твёрдо. — Доберёмся, чего бы это ни стоило. Через час «УАЗ» снова полз по раскисшей от дождя колее. Туман рассеялся, и в разрывах облаков проглянуло бледное северное солнце. Дорога постепенно поднималась — сначала незаметно, потом всё круче. Лес редел, уступая место каменистым россыпям и зарослям карликовой берёзы. Где-то впереди, ещё скрытые облаками, высились горы. Артём смотрел вперёд. Перстень на пальце мягко пульсировал, словно второе сердце. Спираль под ним проступила ярче и, кажется, стала чуть больше — или это только казалось? Он вспомнил слова Михая: «Ты — не просто хранитель. Ты — живое воплощение Третьего». Если это правда, то где-то там, в горах, его ждал не просто храм. Его ждал он сам — тот, кем он был тысячу лет назад. Тот, чью память он должен был вспомнить. Тот, чью миссию он должен был завершить. И ещё — отец. Живой или мёртвый — он узнает. Чего бы это ни стоило. --- Остановку сделали только к полудню, когда дорога окончательно превратилась в каменную осыпь, и даже вездеходный «УАЗ» забуксовал. Дальше предстояло идти пешком. — Отсюда километров тридцать, — сказал Лёха, сверяясь с картой и компасом. — Может, больше. Склон крутой, воздух разреженный. Если Михай прав и храм на высоте — идти будем долго. Может, дня два. — У нас нет двух дней, — отрезал Артём. — Пойдём напрямик. — Напрямик — через перевал? Там снег, Волков. Лето — не лето, а на такой высоте снег лежит круглый год. Без альпинистского снаряжения мы там ляжем. — Я не лягу, — спокойно произнёс Михай. — И он не ляжет. — Кивок в сторону Артёма. — А вы двое… — Мы не останемся, — перебил Северов. — Я пятнадцать лет ждал этого момента. Не для того, чтобы повернуть назад. Лёха вздохнул, оглядел всех по очереди и сплюнул. — Ладно. Чёрт с вами. Пойдём через перевал. Только потом не говорите, что я не предупреждал. Они оставили машину у подножия каменистой осыпи, замаскировав её ветками, — скорее по привычке, чем из реальной необходимости. Взяли только самое необходимое: палатку, спальники, еду на три дня, воду, верёвки, фонари. У Лёхи был пистолет и два запасных магазина. У Северова — трость, оказавшаяся с секретом: резная рукоять отвинчивалась, открывая узкий клинок из тёмной, почти чёрной стали. У Михая не было ничего, кроме его тысячелетней памяти и угасающей силы. У Артёма — перстень. И тропа, ведущая вверх. В неизвестность. К развязке, которая ждала его тысячу лет. Они начали подъём. Сначала идти было легко — пологий склон, поросший низким кустарником и жёсткой северной травой. Михай шагал впереди, задавая темп — небыстрый, но ровный. Солнце выбралось из-за туч и заливало горы золотистым светом. Артём даже позволил себе на мгновение расслабиться, полюбоваться открывающимся внизу видом — бескрайнее море тайги, уходящее к горизонту, казалось отсюда тёмно-зелёным океаном. Но чем выше они поднимались, тем суровее становился пейзаж. Кустарник сменился мхом и лишайником, потом — голыми камнями. Воздух редел, каждый шаг давался всё труднее. Лёха, самый тренированный из всех, дышал тяжело. Северов сильно хромал, но шёл, стиснув зубы и не жалуясь. Михай слабел на глазах. Его плавная походка стала прерывистой, дыхание — хриплым. На четвёртом часу подъёма он споткнулся и упал бы, если бы Артём не подхватил его под руку. — Держись, — сказал он. — Осталось немного. — Ты не знаешь, сколько осталось, — слабо улыбнулся Михай. — Но спасибо. К вечеру они вышли к перевалу. Узкая седловина между двумя скальными пиками была покрыта снегом — грязным, подтаявшим, но всё ещё глубоким. Ветер на перевале дул не переставая, пронизывая до костей. Температура упала ниже нуля. — Ночуем здесь, — скомандовал Лёха. — В темноте через перевал не пойдём. Утром, по холоду, пока снег твёрдый, перейдём быстрее. Поставили палатку прямо на снегу, закрепив растяжки на камнях. Внутри было тесно, зато относительно тепло — четыре человека в одном маленьком пространстве нагревали его дыханием. Северов достал газовую горелку, растопил снег в кружке, заварил чай. Пили молча, экономя силы. — Что будет, когда мы дойдём? — вдруг спросил Лёха. — Конкретно. Что мы должны сделать в этом третьем храме? — Открыть Врата, — ответил Михай. — Пропустить туда Третьего. — И что потом? — Не знаю. Я только проводник. Дальше — не моя территория. — А если Врата откроются, и оттуда что-то вылезет? Какая-нибудь дрянь из другого мира? — Не вылезет. Врата открываются только в одну сторону — туда. Но когда они откроются, это почувствуют Тени. Им понадобится несколько часов, чтобы добраться сюда, но они доберутся. И когда доберутся — будут в ярости. Они тысячу лет охраняли эти Врата от открытия. И вряд ли обрадуются, что мы их опередили. — Прекрасно, — буркнул Лёха. — Значит, у нас будет не только Страж, но и толпа злобных бессмертных в придачу. — Тени не бессмертны, — возразил Михай. — Они смертны, как и мы. Просто живут долго. Очень долго. И они умеют ждать. Разговоры стихли. Все слишком устали. Артём закрыл глаза и тут же провалился в сон — на этот раз без сновидений. Проснулся он от холода. Горелка погасла, палатка выстыла. Снаружи было ещё темно, но восточный край неба уже начал сереть. Пора было идти. Перевал прошли на рассвете, когда снег был твёрдым, как наст, и держал вес человека. За перевалом открылась долина — узкая, глубокая, зажатая между отвесными скалами. На дне долины блестела тонкая нитка ручья — исток Белой реки. А дальше, в самом конце долины, там, где скалы смыкались, образуя подобие гигантских ворот, виднелось тёмное пятно. Храм. Артём замер, вглядываясь вдаль. Храм был не похож на первые два. Те были… человеческими. Построенными людьми для людей — пусть и необычных. Этот же казался выросшим из скалы, словно его создали не руки, а сама земля. Чёрный камень, острые грани, узкие проёмы окон, в которых не было стёкол. Ни крестов, ни куполов. Только форма — строгая, геометрически совершенная, но чуждая. — Врата, — прошептал Михай. — Мы пришли. И в этот момент из-за скал, заслонявших вход в долину, показались фигуры. Их было семеро. Высокие, закутанные в тёмные плащи с низко надвинутыми капюшонами. Двигались они быстро и совершенно бесшумно — словно тени, скользящие по снегу. И Артём понял: это они. Те, кто преследовал его от самой Неглинки. Те, кто убивал хранителей на протяжении столетий. Те, кто, возможно, убил его отца. Тени. — Быстро! — крикнул Лёха, выхватывая пистолет. — К храму! Четверо людей бросились вниз по склону, к чёрному зеву каменных ворот. Позади, нарастая, слышался дробный стук — Тени тоже перешли на бег. Времени почти не оставалось. Времени не было вовсе.