Хроники забытого храма

Глава 10. Эпилог: Помни Прошёл год. Степь снова зеленела — молодая, сочная трава поднималась из прогретой солнцем земли, и ветер гнал по ней волны, как по морю. Одинокая берёза у бывшего русла реки покрылась свежей листвой и теперь не выглядела такой потерянной. Наоборот — она казалась хозяйкой этого места, молчаливой свидетельницей всего, что случилось здесь за последнюю тысячу лет. Лёха Рябинин вышел из старенького «УАЗа», хлопнул дверцей и огляделся. За год, прошедший с тех пор, как он последний раз стоял на этом месте, степь не изменилась. Но изменился он сам. Плечо, простреленное болтом Теней, зажило, оставив грубый шрам. Спасибо армейским хирургам областной больницы, сработали чисто, хоть и спрашивали потом, что за чёртовы стрелы такие, будто из средневековья. Лёха тогда отшутился: «Арбалет, реликвия, контрабанда», и врачи отстали. Северов, используя старые связи, помог замять историю — он вообще умел находить нужных людей и нужные слова. Сорок лет конспирации не прошли даром. Сейчас Лёха стоял у берёзы, под которой год назад Артём нашёл первый камень с резной спиралью. Камень по-прежнему лежал там, вросший в дёрн, только теперь вокруг него была расчищена площадка и установлен небольшой памятный столбик — скромный, деревянный, без надписей. Просто знак для тех, кто знает. Рядом с камнем стояла палатка. Новая, армейская, образца этого года. И у входа в палатку, на складном стульчике, сидел Андрей Волков. Он сильно изменился за этот год. Ушла бледность человека, пятнадцать лет проведшего в белой пустоте. Лицо обветрилось, загорело, морщины, пролегшие за время его отсутствия в этом мире, стали резче, но глаза — тёмные, глубокие, — ожили. Он отрастил бороду. Одевался теперь так, как одеваются люди, живущие вдали от городов: добротные брезентовые штаны, флисовая куртка, высокие ботинки на шнуровке. Геолог, вернувшийся с того света и продолживший свою работу. — Привет, Лёх, — сказал он, поднимаясь навстречу. — Добрался нормально? — Как видишь. Дорога всё та же, только ям прибавилось. Ты тут надолго? — На всё лето, наверное. Может, и на осень. Работать надо. Лёха кивнул и оглядел лагерь. Кроме палатки, здесь были: складной стол, на котором лежали карты, блокноты, измерительные приборы; ящики с оборудованием; аккуратно сложенные у берёзы инструменты для раскопок. Андрей Волков вернулся в Неглинку спустя месяц после того, как они спустились с гор. Сначала — в город, к врачам, к чиновникам, к оформлению своего возвращения из «долгой геологической экспедиции на Крайнем Севере, где он работал без связи». Потом — в областной музей, где его встретили как восставшего из мёртвых. А потом — сюда, в степь, к первому храму. Сказал: «Здесь я нужнее». И он оказался прав. За прошедший год Андрей Волков сделал то, что не успел его сын: провёл полномасштабные раскопки Неглинки. Нашёл уцелевшие фрески в крипте. Расчистил фундаменты домов. Обнаружил некрополь — старинное кладбище, где покоились ученики Странников. Собрал коллекцию предметов быта десятого века. Опубликовал статью, наделавшую шума в научном сообществе. Теперь здесь работала полноценная археологическая экспедиция — небольшая, но постоянная. Студенты, волонтёры, краеведы. Неглинка перестала быть забытым селом и стала местом, о котором говорили на конференциях и писали в журналах. Но главную свою работу Андрей делал не для науки. Он делал её для сына. — Как плечо? — спросил он, кивая на шрам. — Ноет к дождю. Но жить буду. Ты как? — Работаю. Думаю. Иногда вспоминаю. Это «иногда вспоминаю» было самой болезненной частью. Когда Андрей вышел из Врат, он потерял память о сыне. Таков был уговор со Стражем — плата за возвращение. Он знал, что у него был сын, но не помнил его лица, не помнил голоса, не помнил ничего. Знал только то, что ему рассказали Лёха и Северов. И каждый раз, когда они говорили об Артёме, Андрей слушал с жадностью, словно пытался восстановить рассыпавшуюся мозаику. Но мозаика не восстанавливалась. Память не возвращалась. И всё же что-то осталось. Лёха помнил вечер трёхмесячной давности, когда они с Андреем сидели в «Трёх дорогах» — в той самой кофейне, где год назад Артём предложил ему эту авантюру. Андрей заказал двойной эспрессо, отпил и вдруг замер, глядя в чашку. — Знаешь, — сказал он тогда, — есть одна вещь, которую я не могу объяснить. Я не помню сына. Не помню его лица, его голоса, его прикосновений. Но я помню любовь. Помню чувство. Будто кто-то огромный и тёплый стоит за плечом и говорит: «Всё будет хорошо, папа. Ты справишься». И я знаю — это он. У Лёхи тогда встал ком в горле. Он ничего не ответил, просто заказал ещё кофе. И они просидели молча до закрытия, и это было хорошее молчание. Молчание, которое говорит больше слов. Сейчас, в степи, под высокой синевой весеннего неба, они стояли у могилы Михая. Это была не та могила, что в горах. Тело Михая, превратившееся в каменную статую, осталось у входа в пещеру, где Странник принял свой последний бой. Они не смогли похоронить его там — не было ни сил, ни времени, ни инструментов. Но спустя несколько недель, когда экспедиция добралась до храма на горе, статую нашли. И перенесли сюда, в степь, к первому храму. Потому что Михай, как и Первый, заслужил покой рядом с Вратами, которые защищал. Могила была скромной: каменная плита, вырезанная из гранита — того самого, из которого тысячу лет назад был построен второй храм. И надпись, которую Северов выбил собственноручно: «Михай. Второй Странник. Проводник. Друг». — Цветы положить? — спросил Лёха. — Положи. Он достал из машины букет полевых ромашек — не магазинных, а собранных по дороге, — и положил к подножию плиты. Андрей смотрел на могилу молча, потом перекрестился — за год он стал чаще ходить в церковь, как ни странно. Говорил, что это помогает думать. — Северов звонил вчера, — сказал Лёха, когда они отошли от могилы. — Просил передать привет. — Как он? — В Азии. Ищет что-то в Тибете. Говорит, после всего, что случилось, ему скучно сидеть на месте. Но нога беспокоит — хромает сильнее прежнего. — Ему бы отдохнуть. Возраст уже не тот. — Говорил ему. Не слушает. Знаешь, какой он упрямый. Андрей улыбнулся — той же усталой, но светлой улыбкой, что и год назад. — Знаю. Сам такой. Они прошли к палатке. Андрей поставил чайник на газовую горелку, достал кружки, сухари. Всё как тогда, в лесу, когда они сидели у костра и слушали рассказы Михая о мире, откуда пришли Странники. Только теперь Михая не было. И Артёма не было. И всё было по-другому. — Я перечитывал его дневник, — сказал Андрей, когда чай заварился. — Полевой дневник, который он вёл здесь, в Неглинке. Ты читал? — Нет. Он мне не показывал. — Возьми. Здесь. — Андрей достал из рюкзака знакомый блокнот в клеёнчатой обложке. — Последняя запись за день до его спуска в крипту. Хочешь прочту? — Читай. Андрей перелистнул несколько страниц, нашёл нужную и начал читать вслух. Голос его звучал ровно, но где-то в глубине слышалась едва уловимая дрожь. «…Кажется, я нашёл то, что искал. Нет — не кажется. Я знаю. Перстень сегодня нагрелся сильнее обычного. Спираль под ним проступила так чётко, что видно даже без зеркала. Я начинаю понимать, что всё это значит, хотя рациональная часть меня отчаянно сопротивляется. Но факты — упрямая вещь. Я — Третий. Тот, кого ждали тысячу лет. И где-то там, во втором храме, спит Михай — тот, кто поможет мне найти отца. Я найду его. Чего бы это ни стоило. Я должен. Потому что помню». Андрей закрыл дневник. — «Потому что помню», — повторил он тихо. — Это его слова. И они же выгравированы на перстне. — Помню, — сказал Лёха. — Я часто повторяю это слово про себя. Чтобы не забыть. Андрей посмотрел на свою руку — на безымянный палец, где поблёскивал знакомый серебряный ободок. Перстень, переданный Лёхой после возвращения с гор, пришёлся ему впору. И когда он впервые надел его, ему показалось, что кольцо запело — тонко, едва слышно, но радостно. Словно ждало этого момента. — Я ухаживаю за могилой каждую неделю, — сказал Андрей, кивая в сторону крипты, где под каменной плитой покоился Первый. — И разговариваю с ним. Глупо, наверное. — Не глупо. Я с ним тоже разговариваю. — С кем? — С Артёмом. Иногда. Когда никто не слышит. И Лёха отвернулся, чтобы не показывать лица. Потому что это было правдой. Он действительно говорил с Артёмом — в дороге, когда трясся за рулём «УАЗа» по разбитым колеям, ведя очередную группу. Или дома, когда не мог уснуть. Или здесь, в степи, когда стоял у берёзы и смотрел на облака. — Надо пойти к Первому, — сказал он, поднимаясь. — Пока не стемнело. Спуск в крипту теперь был обустроен: деревянные ступени, перила, освещение на аккумуляторах. Андрей сделал всё, чтобы место захоронения Первого Странника стало доступным для исследователей — и одновременно сохранило свою святость. Он называл это «музей под открытым небом», но сам относился к крипте скорее как к часовне. Приходил сюда по утрам, зажигал свечу, стоял молча несколько минут. Иногда молился — тихо, про себя. В крипте было сухо и прохладно. Фрески на стенах, очищенные реставраторами, сияли красками. Три фигуры в длинных одеждах смотрели с них на вошедших — торжественно и печально. А в центре стоял саркофаг из белого мрамора, с резной надписью, которую теперь мог прочесть любой посетитель: «Здесь покоится Первый. Он ждёт Второго. Когда Третий прочтёт эти слова, Великий Круг замкнётся». — Круг замкнулся, — произнёс Лёха, глядя на надпись. — Всё, как ты обещал. Он достал из кармана куртки небольшой предмет, завёрнутый в чистую тряпицу, и положил на крышку саркофага. — Что это? — спросил Андрей. — Семена. — Какие семена? — Из третьего храма. Я ездил туда в прошлом месяце. Поднимался на перевал один. Это было… трудно. Но я должен был. Нашёл там, у входа, несколько растений — таких, каких нет больше нигде на Земле. Думаю, они из того мира. Из мира Странников. Посадим здесь. Может быть, вырастут. Андрей взял свёрток, развернул. Внутри лежали пять крохотных семян — золотистых, светящихся в полумраке крипты слабым, едва заметным светом. — Вырастут, — сказал он уверенно. — Здесь, рядом с Первым, — обязательно вырастут. Они вышли из крипты и сели у входа, на каменной скамье, которую Андрей поставил здесь прошлой осенью. Солнце опускалось к горизонту, и степь снова окрашивалась в медовые тона. Где-то далеко, у пересохшего русла реки, пела одинокая птица — не соловей, не жаворонок, а что-то среднее. Её песня была простой и древней, как сама эта земля. — Знаешь, — сказал Андрей, — я думал, что когда всё закончится, станет легче. А легче не стало. — Мне тоже. — Но я знаю, что он жив. Не здесь — там, за Вратами. И пока мы помним о нём, он не исчезнет. Лёха кивнул. Перстень в кармане его куртки — тот самый, что Артём отдал ему перед уходом, а Лёха потом передал Андрею, — казалось, пульсировал в такт словам друга. — У меня будет сын, — сказал вдруг Лёха. Андрей обернулся, не веря ушам. — Что? — Я женюсь. Осенью. Она — хорошая. Из местных. Работает в музее, между прочим. Помогала разбирать архивы по Неглинке. Мы уже полгода вместе. И у нас будет ребёнок. Сын. — Поздравляю, — Андрей крепко пожал ему руку. — Искренне рад. — И ещё, — Лёха замялся, подбирая слова. — Мы решили, что назовём его. В честь… Он не договорил. Потому что в этот самый миг ветер, пролетевший над степью, донёс едва различимый звук. Словно где-то далеко-далеко запел хор. Не Херувимскую — другую песню, простую и радостную, как весенний дождь. И в этой песне слышался голос — знакомый до боли, родной, невозможный. Андрей замер. По его щекам потекли слёзы. Лёха смотрел в небо и улыбался. А перстень на пальце Андрея сиял ровным, спокойным светом, согревая руку. — Помню, — прошептал он. — Я помню, сынок. Песня затихла так же внезапно, как появилась. Только ветер шуршал в траве да одинокая птица продолжала свою бесхитростную мелодию. Двое мужчин сидели на каменной скамье у входа в крипту и молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Великий Круг замкнулся. Но память осталась. А значит, ничего не кончилось. На самом деле всё только начиналось.