Хроники забытого храма

Глава 9. Цена Они вернулись в храм на закате, и солнце, уходящее за горные пики, залило чёрные стены кроваво-красным светом. Казалось, сам камень кровоточит — сочится густой, тёмной влагой, оплакивая тех, кто пал здесь сегодня. Артём остановился у входа, где несколько часов назад они стояли вчетвером — он, Лёха, Северов и Михай. Теперь их осталось трое. Потеря всё ещё саднила где-то под сердцем, тупая и неотвязная, как старая рана, но времени на скорбь не было. Совсем не было. Псы Предела, убитые Михаем, лежали у пещеры, но их хозяева — Тени — всё ещё где-то шли. Может быть, уже близко. Может быть, уже видели храм. — Заходим, — сказал Артём. — И будьте готовы ко всему. Внутри ничего не изменилось. Врата сияли всё тем же золотистым светом, и звёзды под куполом горели всё так же ярко. Но теперь к запаху ладана примешивался другой — горький, как полынь. Запах гари. Запах смерти. Артём подошёл к Вратам. Арки возвышались перед ним — три арки, вписанные одна в другую: чёрная, белая, прозрачная. И в их центре пульсировала тьма, похожая на зрачок. Она всё ещё была там, всё ещё живая, но что-то в ней изменилось. Она стала спокойнее. Умиротворённее. Словно Страж, обитавший внутри, наконец-то принял решение. — Я вернулся, — произнёс Артём. — Я знаю, что делать. Но мне нужна помощь. Страж не появился. Вместо этого тьма в арках заколебалась, и из неё донёсся голос — тот самый, многоголосый, древний: — Ты хочешь закрыть Врата. Навсегда. — Да. — Ты знаешь цену? — Нет. Но я готов её заплатить. — Тогда слушай. И Страж начал говорить. Артём стоял и слушал. Слова впечатывались в сознание, как раскалённое железо в воск. Каждое слово было точным, ясным, не оставляющим места для сомнений или иллюзий. Врата, созданные Альяром тысячу лет назад, были не просто проходом. Они были живым существом, симбионтом, связанным с создателем неразрывной нитью. Пока жив Альяр — живы Врата. Пока живы Врата — Тени будут искать их, пытаться открыть, пытаться прорваться обратно. Вечная угроза. Вечная опасность. Вечная война. Закрыть Врата можно. Но для этого Альяр должен войти в них и остаться там. Не умереть — смерть здесь не поможет, потому что сущность Странника переживёт тело и возродится снова, как возрождалась уже тысячу лет. Именно это сделал Альяр когда-то — развеял свою сущность в мире, чтобы она ждала подходящего момента. Теперь нужно обратное: не развеять, а запереть. Замуровать себя в пространстве между мирами, став частью Врат. Став засовом. Став замком. — И тогда Врата перестанут существовать как проход, — говорил Страж. — Они станут стеной. Абсолютной, непроницаемой. Никто не сможет пройти сквозь них — ни отсюда, ни оттуда. Тени потеряют свою цель. Они лишатся смысла своего существования. Возможно, они даже исчезнут — кто знает? Но ты — ты останешься там навсегда. Не живой и не мёртвый. Просто — часть Врат. Навечно. Артём молчал. Лёха, стоявший позади, переспросил: — Что значит «навечно»? — Именно то, что ты думаешь, — ответил Страж. — Время в пространстве между мирами течёт иначе. Там нет смерти, нет старения, нет изменений. Там есть только бесконечное настоящее. Вечное «сейчас». Он будет существовать, пока существует Вселенная. И ни секундой меньше. — А его отец? — спросил вдруг Северов. — Андрей Волков. Он ведь тоже там. Если Врата закроются, он останется запертым вместе с сыном? — Да. В храме стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивают остывающие камни да где-то высоко под куполом перекликаются невидимые птицы. Артём думал. Вернее, пытался думать, но мысли разбегались, как стая испуганных рыб. Отец. Он только что нашёл его — и теперь должен запереть вместе с собой в вечности. С одной стороны, они будут вместе. С другой — это будет не жизнь. Даже не посмертие. Просто бесконечное существование в белой пустоте, где нет ни дня, ни ночи, ни надежды, ни отчаяния. — Есть другой путь? — спросил он. — Есть, — ответил Страж. — Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Вернуться в свой мир, жить дальше. Врата останутся открытыми. Тени будут охотиться за тобой, но ты силён — возможно, справишься. Возможно, уничтожишь их всех. А когда умрёшь своей смертью, твоя сущность снова возродится в ком-то из твоих потомков. И всё начнётся сначала. Круг замкнётся — но не закончится. Так будет повторяться снова и снова, пока существует твой род. — Вечная война. — Да. Вечная война. Вечный выбор. Вечная жертва. Артём закрыл глаза. Перед внутренним взором встали картины — не воспоминания, а скорее догадки, интуитивные прозрения, подаренные памятью Альяра. Он увидел своего далёкого предка — того, кто первым принял сущность Третьего. Он жил в Неглинке, когда храм ещё стоял нетронутым, и Тени ещё не нашли его. Он прожил долгую жизнь, вырастил детей и умер спокойно, передав перстень старшему сыну. Его сущность перешла в следующее поколение — и так далее, век за веком. Он увидел своих предков — десятки, сотни людей, носивших перстень и спираль. Кто-то из них знал о своей миссии, кто-то нет. Кто-то пытался найти храмы, кто-то бежал от них. Кто-то был убит Тенями, кто-то умер своей смертью. Но цепочка не прерывалась ни разу. Тысячу лет сущность Альяра передавалась от отца к сыну, дожидаясь того, кто окажется достаточно силён, чтобы завершить начатое. И вот он — Артём Волков — стоит перед Вратами и должен решить: продолжить эту бесконечную эстафету или разорвать её одним движением. — Я согласен, — сказал он, открывая глаза. — Я войду в Врата. Но у меня есть условие. — Какое? — спросил Страж. — Мой отец. Андрей Волков. Он должен выйти. — Это невозможно. Врата открываются только в одну сторону. — Ты же сам говорил, что я — создатель Врат. Альяр. Если кто и может изменить правила, то это я. Страж долго молчал. Тьма в арках колебалась, переливалась, словно обдумывая услышанное. — Ты прав, — произнёс он наконец. — Ты можешь изменить правила. Но это потребует дополнительной платы. — Какой? — Память. Ты отдашь свою память — всю, целиком. И память Альяра, и память Артёма. Ты забудешь всё: кто ты, откуда пришёл, зачем здесь оказался. Ты станешь чистым листом. Чистым сознанием, заключённым в вечность. Ты не будешь страдать, потому что не будешь помнить, что такое страдание. Ты не будешь скучать, потому что не будешь знать, что такое время. Ты просто будешь. Станешь частью Врат. А твой отец сможет выйти. — Ты согласен на это? — спросил Лёха глухо. — Забыть вообще всё? И нас? И себя? Артём посмотрел на друга. На его израненное плечо. На грязное, усталое лицо. На глаза, в которых стояли непролитые слёзы — потому что Лёха, грубый и циничный Лёха, всё понял уже раньше, чем Артём успел произнести ответ. — Я помню тебя с первого курса, — сказал Артём тихо. — Помню, как ты заступился за меня перед старшекурсниками. Как мы ночами сидели в «Трёх дорогах» и спорили о чём попало. Как ты разбудил меня в четыре утра и повёз на озеро — просто потому, что тебе захотелось показать мне рассвет. Я помню всё. И именно поэтому я должен это сделать. — Почему? Объясни, почему именно ты? — Потому что я — Третий. Потому что это началось с меня тысячу лет назад. Потому что если не я — то кто? Мои дети? Мои внуки? Сколько ещё поколений должно прожить с этой спиралью на пальце, прежде чем кто-то решится? Лёха открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что возразить было нечего. Артём был прав. Так прав, как только может быть прав человек, нашедший ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь. Северов выступил вперёд. Его лицо, изрезанное морщинами, выглядело торжественным и печальным одновременно. — Я ждал этого момента сорок лет, — произнёс он. — Я верил, что однажды Третий придёт и завершит Круг. Но я не думал, что завершение будет… таким. — Он помолчал, подбирая слова. — Артём Андреевич, я знаю вас меньше недели. Но я знал вашего отца. И я знаю, что он гордился бы вами. Бесконечно гордился. — Спасибо, — ответил Артём. — Передайте ему это, когда он выйдет. Скажите, что я… что я любил его. Всегда любил. Он снял перстень. Металл был горячим — почти обжигающим. Спираль на коже под ним сияла ярким белым светом, разгоняя тени под сводами храма. — Этот перстень — ключ, — сказал Артём. — Он принадлежит моему роду. Если отец выйдет, передайте ему. Если нет — сохраните как память. Пусть однажды кто-нибудь вспомнит, что здесь произошло. Он протянул кольцо Лёхе. Тот взял его — не сразу, помедлив, словно преодолевая сопротивление, — и сжал в кулаке. — Я сохраню, — сказал он. Голос у него сел. — Но я не забуду. Слышишь, Волков? Я ничего не забуду. И другим не дам. — Знаю. Ты всегда был хорошим другом. Артём повернулся к Вратам. Три арки сияли перед ним — чёрная, белая, прозрачная. Врата, построенные им же тысячу лет назад. Врата, которые ждали его всё это время. Он сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. — Подожди, — окликнул его Страж. — Есть ещё кое-что. Ты должен знать. — Что? — Тени. Когда Врата закроются, Тени не исчезнут. Они потеряют цель, но не силу. Они будут искать виноватых. Твои друзья, твой отец — все, кто был с тобой, — станут их мишенями. Я могу дать им защиту. Свою сущность. Я — всё, что осталось от Странников, ушедших через Врата. Если я отдам себя, то смогу укрыть твоих близких от взора Теней. Они не смогут их найти. Не смогут выследить. Они будут в безопасности — пока живут. — И какова цена? — спросил Артём. — Никакой. Просто я сделаю это. Я устал, Альяр. Я устал быть стражем, устал сторожить пустоту. Позволь мне уйти. Позволь мне тоже обрести покой. Артём посмотрел на темноту в арках. Она всё так же пульсировала, но теперь ему казалось, что он видит в ней лицо — не то меняющееся лицо-калейдоскоп, что пугало его при первой встрече, а простое, человеческое, усталое. Лицо, которое просит об отдыхе. — Хорошо, — сказал он. — Уходи. Ты заслужил покой. Тьма в арках заколебалась, забурлила, словно вода при закипании. А потом из неё хлынул свет — не тот, прежний, враждебный или пугающий, а тёплый, мягкий, как свет солнца на закате. Он разлился по храму, заполняя каждый угол, каждую трещину в камнях. Он обнял Лёху и Северова, окутывая их невидимой, но прочной защитой. Он коснулся холодного тела Михая, оставшегося у входа в пещеру, — и каменная статуя на мгновение вспыхнула, словно прощаясь. А потом свет погас, и вместе с ним исчез Страж. Врата стояли перед Артёмом — открытые, но теперь пустые. Тьма из их центра ушла, и взгляду открылись бесконечные перспективы: звёздные поля, туманности, миры, которых он никогда не видел и уже не увидит. — Отец, — позвал Артём. — Выходи. Время пришло. Из белой пустоты проступила фигура. Высокая, широкоплечая, в истрёпанной штормовке. Андрей Волков шагнул через арку и остановился на каменном полу храма. Он смотрел на сына — с нежностью, с болью, с гордостью. — Ты справился, — сказал он. — Я знал, что ты справишься. — Я ещё не справился. Остался последний шаг. — Я знаю, — Андрей кивнул. — Я слышал ваш разговор. Слышал цену. — Ты согласен? Выйти и… забыть меня? Андрей долго молчал. Его глаза — так похожие на глаза Артёма, тёмные, глубокие, с той же самой внутренней искрой — наполнились влагой. — Сын, — произнёс он наконец, — я прожил пятнадцать лет в пустоте. Пятнадцать лет у меня не было ничего, кроме памяти о тебе. Эта память была моей пищей, моим воздухом, моим смыслом. И теперь ты просишь меня отказаться от неё? Просишь выйти в мир, где я не буду помнить собственного сына? — Это единственный способ. Если ты останешься здесь, когда Врата закроются, ты будешь заперт вместе со мной. Навсегда. А так — ты будешь жить. Жить по-настоящему. Стареть, видеть солнце, чувствовать ветер. У тебя будет шанс. У тебя будет жизнь. — Жизнь без тебя. — У тебя будет Лёха. Северов. Друзья, которых ты ещё встретишь. Может быть, другая семья. Ты сможешь быть счастлив, папа. Пусть даже не помня меня. Андрей шагнул к сыну и обнял его — крепко, до хруста костей, как обнимают навсегда. Артём почувствовал, как плечо отца вздрагивает от беззвучных рыданий. — Я не забуду, — прошептал Андрей. — Даже если сотрут память — где-то глубоко, в самом сердце, я буду помнить. Ты мой сын. Ты всегда будешь моим сыном. — Я знаю, папа. Я знаю. Они стояли так бесконечно долго — или, может быть, всего несколько секунд. Потом Артём мягко высвободился из объятий и шагнул к Вратам. — Пора, — сказал он. — Передай Лёхе, что я благодарен ему. Передай, что перстень я оставляю ему — просто как память. Без всяких обязательств. — Передам. — И ещё. Скажи ему, чтобы не искал Теней. Пусть живёт спокойно. Защита Стража укроет его, укроет вас всех. Вы в безопасности. Навсегда. — Скажу. Артём повернулся к друзьям. Лёха стоял, стиснув зубы, и по его щекам текли слёзы — первый раз за всё время, что Артём его знал. Северов опирался на трость и смотрел на него с выражением, которое невозможно было описать словами, — смесь преклонения, скорби и надежды. — Спасибо вам, — сказал Артём. — За всё. — Иди, Волков, — хрипло ответил Лёха. — Иди и не оглядывайся. Мы тут сами разберёмся. Он улыбнулся — своей обычной, слегка циничной улыбкой, — но улыбка получилась дрожащей, и Артём увидел, как сильно друг сжимает в кулаке его перстень. Он повернулся и вошёл в арку. Свет поглотил его. --- Сначала была боль. Не физическая — Артём вообще не чувствовал тела, — а какая-то иная, глубинная. Словно из него вырывали что-то жизненно важное, что-то, без чего он не мог существовать. Он понял: это уходит память. Уходит Альяр — его тысячелетняя сущность, его знания, его умения, его язык. Уходит Артём — его детство, юность, экспедиции, находки, друзья, любовь, боль, надежды. Всё, что делало его собой, растворялось в белом свете, как сахар в кипятке. Он попытался удержать хоть что-то. Лицо матери. Запах дома. Первый раскоп. Лёху, сидящего за столиком в «Трёх дорогах». Отца, обнимающего его в храме. Но воспоминания ускользали одно за другим, таяли, исчезали. Он хватался за них, как утопающий хватается за соломину, но они просачивались сквозь пальцы. Ему стало страшно — дико, первобытно страшно, как бывает только в детстве, когда просыпаешься в темноте и не понимаешь, где ты и кто ты. А потом страх тоже исчез. И наступил покой. Артём — или тот, кто был им раньше, — висел в белой пустоте, не чувствуя ни холода, ни тепла, ни голода, ни жажды. Он не помнил, кто он. Не помнил, откуда пришёл. Не помнил, зачем здесь оказался. Он просто был. Сознание, лишённое памяти, лишённое тела, лишённое времени. Где-то бесконечно далеко — или, может быть, совсем рядом, — закрывались Врата. Три арки, вписанные одна в другую, медленно гасли, теряли свечение, становились просто камнем. Чёрная арка сливалась с белой, белая — с прозрачной. Они превращались в единый монолит — непроницаемый, нерушимый, мёртвый. Великий Круг замкнулся. Окончательно и навсегда. Тысячелетняя эпопея Странников завершилась. Те, кто пришёл на Землю из другого мира, обрели наконец покой — кто в смерти, кто в вечности. Их наследие осталось в трёх храмах, разбросанных по диким просторам: в степи, в лесу, в горах. Их память осталась в людях, которые будут помнить и рассказывать. А где-то в белой пустоте, за гранью миров, парило сознание — свободное, лёгкое, бесконечно одинокое. Оно не страдало, потому что не помнило, что такое страдание. Оно не тосковало, потому что не помнило, кого тосковать. Оно просто было. Часть Врат. Часть вечности. Часть тишины. --- Храм содрогнулся. Своды дрогнули, камни заскрежетали, и пыль веков посыпалась из трещин в кладке. Лёха и Северов едва устояли на ногах — пол под ними ходил ходуном, словно палуба корабля в шторм. Андрей Волков, только что вышедший из Врат, инстинктивно пригнулся, закрывая голову руками. — Наружу! — крикнул Лёха. — Быстро! Они побежали к выходу, спотыкаясь о падающие камни. За их спинами Врата схлопывались — медленно, но неумолимо. Три арки сливались в одну, теряли форму, оседали, превращаясь в бесформенный каменный монолит. Свет, исходивший от них, тускнел, мигал и наконец погас. Храм погрузился во тьму. Последнее, что увидел Лёха, обернувшись на пороге, — это силуэт человека, стоящего в центре арок. Силуэт, который становился всё прозрачнее, всё невесомее, пока не растворился в камне без остатка. А потом выход завалило, и они оказались снаружи — в холодном вечернем воздухе, под звёздным небом, в мире, который только что изменился навсегда. Храм за их спинами умолк. Из его недр не доносилось ни звука — ни пения, ни шёпота, ни гула. Он стал обычной горой, обычной скалой, обычным камнем. Всё кончилось. --- Они стояли втроём у подножия чёрной скалы, в которой теперь навсегда был замурован вход в храм, и смотрели на звёзды. Лёха сжимал в кулаке перстень — серебряный ободок с гравировкой «Помни». Северов, тяжело опираясь на трость, переводил дыхание. Андрей Волков — впервые за пятнадцать лет — вдыхал холодный горный воздух, чувствовал ветер на лице и не мог понять, плакать ему или смеяться. — Он ушёл, — произнёс Лёха. — До самого конца был идиотом. — Он был героем, — возразил Северов. — Одно другому не мешает, — и Лёха всё-таки улыбнулся — криво, сквозь слёзы, но улыбнулся. Андрей молчал. Он смотрел на свои руки — грубые, рабочие руки геолога, — и пытался вспомнить. Что-то важное. Что-то очень важное. Что-то, что он обещал не забыть. Но память была пуста, как вымытый сосуд. Только где-то глубоко-глубоко, под слоями забытья, теплилась крохотная искра. Искра, которой не дано погаснуть. Где-то вдалеке завыл волк — обычный, лесной. Не Пёс Предела. Просто зверь, приветствующий ночь. Ему ответил другой. И третий. Жизнь продолжалась. — Идём, — сказал Лёха. — Нам ещё спускаться. И похоронить Михая. И добраться до машины. И вернуться домой. — А где теперь дом? — тихо спросил Андрей. Лёха хлопнул его по плечу — тому самому, которое только что обнимало исчезнувшего навсегда сына. — Найдём. Я знаю одно место. Называется «Три дороги». Там варят лучший кофе в городе. И знаешь что? Твой сын очень любил это место. — У меня был сын? — спросил Андрей, и в его голосе прозвучала такая бездонная тоска, что Лёха едва не сорвался. — Был, — сказал он. — И он был лучшим человеком из всех, кого я знал. Я тебе расскажу о нём. По дороге. А пока — идём. Они двинулись вниз по склону — трое израненных, измученных, но живых мужчин. Над ними сияли звёзды — яркие, холодные, равнодушные. Где-то позади остался храм, навсегда закрывший свои Врата. Где-то впереди ждала дорога домой. И перстень в кармане Лёхиной куртки по-прежнему был тёплым.