Тишина

За городом, там, где асфальт сменяется гравийной дорогой, а та — грунтовкой, упирающейся в сумрачные сосновые лапы, притаилась психиатрическая больница имени доктора Бернхарда Кольбе. Здание, памятник ушедшему веку, возвышалось из массивного кирпича, с высокими стрельчатыми окнами, затянутыми коваными решётками. Черепичная крыша, словно седая мантия, покрывалась вековым мхом. Флигели, подобно крыльям огромной, тёмной птицы, расходились в стороны, обнимая просторы территории. Между ними — вымощенные камнем дорожки, замшелые скамьи, газоны, которым редко доставалась стрижка, ведь пациенты редко покидали свои кельи. Территория обширная. Позади центрального корпуса, словно продолжение его каменного сердца, вытянулись три жилых блока – для пациентов, чей режим отличался строгостью. Далее – хозяйственные постройки, старый спортзал с выбитыми глазницами окон и теплица, где трудотерапия дарила жизнь помидорам. И, наконец, у самого края владений, триумфально возвышалось здание для персонала: трёхэтажный барак из красного кирпича, перестроенный из бывших покоев медсестёр. Здесь обитали те, кто служил больнице с понедельника по пятницу. Врачи, чьи умы боролись с тенями, психологи, нащупывающие нити разума, санитары, чьи руки воплощали заботу. Некоторые, словно птицы, прилетали каждое утро из города – час в пути по пустынной трассе. Другие же, как доктор Мориц Вернер, предпочитали недельное заточение в стенах этого уединённого мира. Ему досталась комната на втором этаже, с окном, выходящим на лес, и телефоном, чья молчаливость была ему привычнее звонка. Морицу исполнилось шестьдесят. Для своих лет он был воплощением неугасающей энергии: подтянут, быстр в движениях, с острым, внимательным взглядом, пронзающим из-под густых бровей. Седина, словно иней, покрыла виски и усы, но глаза оставались молодыми – серыми, колючими, с привычкой задерживаться на собеседнике чуть дольше, чем это приличествует. Ростом он был невысок, но держался прямо, почти по-военному, не преклоняясь ни перед кем. Белый халат сидел на нём безупречно, он носил его поверх серых свитеров, потому что пуговицы старомодных рубашек вечно норовили разбежаться. Он никогда не был женат, детей не имел. Коллеги, подшучивая, звали его «монахом», и он не обижался. Вся жизнь Морица Вернера была здесь – в этих стенах, в этих коридорах, в этих ежедневных схватках с людским безумием. Он начинал свой путь ординатором в восемьдесят седьмом, прошёл все ступени от санитара до ведущего психиатра, но никогда не стремился к вершинам власти. Заведующий отделением? Нет, благодарю. Главврач? Упаси боже. Ему нужна была только работа. Исключительно сложные случаи. Те, от которых шарахались коллеги. Те, кого привозили из следственных изоляторов в бронежилетах и с конвоем. Те, чьи имена мелькали в вечерних новостях, а лица – лишь на размытых снимках в газетах. Маньяки. Серийные убийцы. Социопаты. Психопаты. Люди с чёрной бездной внутри – и именно с этой бездной работал Мориц Вернер. За год он брался за двух, максимум трёх пациентов. На каждого уходили месяцы – череда бесед, тестов, наблюдений, сомнений, прозрений и долгих возвращений к началу. Он садился напротив и смотрел. Спрашивал. Молчал. Слушал. И постепенно, слой за слоем, снимал маски, которых у каждого было по пять-шесть штук. Некоторые, пройдя через его кабинет, оказывались вменяемы. Он отправлял их обратно в тюрьму – к следователям, к суду, к пожизненному заключению. Некоторые – нет. Те оставались здесь, в стенах больницы, переходя из жилых блоков в изоляторы и обратно, старели, седели, учились искусно симулировать исцеление и умирали так же одиноко, как жили. Мориц не боялся их. Не презирал. Не испытывал жалости. Он относился к ним как к механизмам со сломанной шестерёнкой – с научным любопытством, интересуясь, где, когда и почему произошла поломка. Ни одного срыва за тридцать лет. Ни одной жалобы. Ни одного ложного диагноза. Коллеги уважали его. Нянечки завидовали его стальной выдержке. Санитары же опасались – не пациентов, а его спокойного, будто раздевающего до самой сути, взгляда. Кабинет Морица располагался на втором этаже центрального корпуса, в самой глубине длинного, гулкого коридора. Дубовая дверь с тусклой табличкой «д-р М. Вернер». Внутри – ни единой личной вещи. Лишь выбеленные стены, массивное бюро прошлого века, два стула для посетителей (жёсткие, нарочито неудобные), настольная лампа с изумрудным абажуром – единственный источник света в вечных сумерках. На стене – диплом, выцветший до хрупкой бледности. В углу – высокий шкаф, хранящий тайны картотеки. В ящике стола – блокнот, ручки, жетон для психиатрической экспертизы и старая, выцветшая фотография: мать, отец, он сам, тринадцатилетний – последнее общее фото перед тем, как отец ушёл, а мать запила. Больше ничего. Здесь Мориц Вернер вершил свои беседы. Здесь выслушивал признания, за которыми для осужденных следовали приговоры. Здесь решал судьбы – не как судья, а как врач, чья подпись стоила свободы или пожизненного заключения. Сегодня был понедельник. Он прибыл в восемь утра, заварил горький кофе, уселся за стол, открыл папку. На обложке было напечатано: ШРАММ, ФАБИАН. Обвинение: убийство семерых лиц мужского пола, возраст 19–26 лет. Направлен на судебно-психиатрическую экспертизу по решению суда. Мориц медленно перевернул первую страницу. Фото: молодой человек, тридцать один год. Светлые волосы, гладко зачесанные назад. Голубые глаза впиваются в объектив. Лицо спокойно – почти располагающе. Ни шрамов, ни татуировок. Ни единой черты, выдающей семерых убитых. Он читал дальше. Научно-медицинское отделение прокуратуры подготовило развёрнутое заключение. «При осмотре тел всех семи потерпевших обнаружены множественные повреждения, характерные для жестокого обращения до и после смерти. У всех жертв – следы анального проникновения. На четырёх телах – следы проникновения посторонними предметами с разрывами тканей. На двух телах – ожоги от сигарет. На одном – следы укусов. На всех телах обнаружена сперма, принадлежащая подозреваемому. Генетическая экспертиза подтвердила: Фабиан Шрамм». Мориц медленно выдохнул. Перевернул страницу. Список жертв: семь имён. От Маркуса, двадцати шести лет, до… Он замер. Восьмое имя было выделено кроваво-красным. ЯКОБ, ЛЕНАРТ, 17 лет. Тело не найдено. Статус: пропавший без вести. Последнее известное местонахождение – общежитие в Берлине, откуда Ленарт ушёл вечером 14 марта 2015 года и не вернулся. Через три дня Фабиан Шрамм был задержан при попытке покинуть страну. В его квартире нашли следы крови, принадлежащие Ленарту, а также сперму Шрамма. Сам Ленарт не обнаружен. Примечание следователя: «Есть основания полагать, что Ленарт Якоб мог подвергнуться аналогичному обращению перед смертью или во время неё. В связи с отсутствием тела установить точные обстоятельства не представляется возможным. Родители настаивают на том, что их сын жив». Мориц закрыл глаза. Семнадцать лет. Ребёнок почти. Последняя, самая юная жертва – и без тела. Следы крови, сперма – но нет трупа. Мальчик мог быть жив на момент задержания Шрамма. Мог быть заперт где-то. Мог истечь кровью в подвале. Мог быть продан. Мог… Он открыл глаза. Отхлебнул кофе – он уже остыл, горький, противный. Завтра привезут пациента. И нужно будет выяснить не только – вменяем он или нет. Но жив ли последний мальчик. Где его тело – или где он сам. И сколько на самом деле было жертв. Мориц подошёл к картотеке, открыл ящик с пометкой «СХ», достал несколько дел. Прошлые пациенты – те, кто убивал и не раскаивался. Те, кто насиловал и расчленял. Он сел, открыл первое, но мысли были не здесь. За окном моросил дождь. Где-то там, в шумном городе, мать Ленарта Якоба каждый вечер смотрит на телефон, замирая в надежде на звонок. А Фабиан Шрамм сидит в следственном изоляторе и, вероятно, знает всю правду. Мориц закрыл папку, допил остывший кофе, встал. Завтра начнётся самая сложная работа в его жизни.