Тишина

Утро вторника началось с сирены. Мориц Вернер стоял у окна своего кабинета, наблюдая, как машина с конвоем вползает под своды ворот клиники. Два чёрных автомобиля без опознавательных знаков, между ними — белый микроавтобус с зарешеченными окнами. Ворота захлопнулись, поглотив последнюю машину. Вокруг — лишь шорох дождя да далёкий лай собаки с хозяйственного двора. Доктор сделал глоток кофе. Сегодня он проснулся в пять утра — не от кошмара, от предчувствия. Тридцать лет работы, а руки всё равно стынут перед новым пациентом. Не от страха, но от понимания. Вот-вот привезут человека, чьи деяния немыслимы для обычного разума. И этот человек сядет напротив, заглянет в глаза и, возможно, улыбнётся. Он поставил чашку, одёрнул халат и вышел в коридор. Центральный корпус встретил его запахом хлорки и звенящей тишиной. Дежурная медсестра, фрау Кёлер, сидела на посту, попивая чай и увлечённо читая детектив. Увидев Морица, она оторвалась от книги. - Везут уже, — сообщила она. —Звонили из приёмного покоя. Через пять минут будут здесь. - Спасибо, — кивнул доктор. — Подготовьте смотровую. - Готово. Он направился к лифту. Нажал кнопку. Двери открылись медленно, со вздохом, будто сам лифт нехотя впускал его в преисподнюю грядущих событий. Приёмный покой располагался на первом этаже, в крыле для особо опасных пациентов. Там были отдельные шлюзы, решётки на окнах, двери с электронными замками и санитары, облачённые в бронежилеты. Мориц не любил это крыло — слишком много железа, слишком мало воздуха. Но для Фабиана Шрамма оно подходило идеально. Когда он вошёл, конвой уже прибыл. Четверо мужчин в чёрной форме стояли по углам, держа руки на автоматах. Двое санитаров клиники, кряжистые парни с бесстрастными лицами, держали пациента под локтями. На нём был тюремный костюм — серый, мешковатый, с нашивкой следственного изолятора. Руки скованы спереди, ноги — кандалы с короткой цепью. Фабиан Шрамм стоял, опустив голову. Светлые волосы, зачёсанные назад, слиплись от пота. Он был худым, выше среднего роста, с бледной кожей и длинными пальцами — пальцами пианиста или хирурга. Конвоир, старший группы, протянул Морицу бумаги. - Доктор Вернер? Документы на передачу. Подпишите здесь и здесь. Мориц взял ручку, подписал, не глядя. - Наручники снимаем? — спросил санитар. - Пока нет, — ответил мужчина. — Проведём в смотровую, там посмотрим. Он подошёл к пациенту. Остановился в двух шагах. - Фабиан Шрамм? — спросил он. — Меня зовут Мориц Вернер. Я психиатр. Вы будете находиться под моим наблюдением в течение ближайших недель. Я задаю вопросы, вы отвечаете. Всё просто. Пациент медленно поднял голову. Голубые глаза смотрели спокойно, без страха, без вызова. Спокойно, как у человека, пришедшего на плановый осмотр. На лице — лёгкая, едва заметная улыбка. Не злая. Не дружелюбная. Просто… улыбка присутствия. - Здравствуйте, доктор Вернер, — сказал Фабиан. Голос был приятным — бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Я много слышал о ва». - Не сомневаюсь, — ответил Мориц. — Пройдёмте. Он повернулся и пошёл к смотровой. За спиной звякнули кандалы — санитары повели пациента следом. Смотровая была тесной, без окон, с единственной лампой под потолком. Белые стены, кушетка, стерильный стол с инструментами. Доктор жестом велел санитарам выйти. - Останьтесь за дверью, — сказал он. — Но, если услышите шум — входите. Санитары вышли. Дверь за ними закрылась. Мориц и Фабиан остались вдвоём. - Сядьте, — сказал врач, указывая на кушетку. Фабиан сел. Кандалы звякнули, цепь между ног натянулась. Он положил руки на колени, посмотрел на Морица с тем же спокойствием. - Вы будете снимать наручники? — спросил он. - Когда я буду уверен, что вы не представляете угрозы. - Я не представляю, — Шрамм улыбнулся шире. — Я никогда не причинял вреда тем, кто не был моим… избранным. Мориц сел напротив, на такой же стул, без стола между ними. Он смотрел в глаза пациенту. Тридцать лет практики – он видел множество взглядов. Пустые, злые, безумные, хитрые, молящие. Глаза Фабиана были иными. В них не было пустоты. Там было что-то живое, но неправильное. Как у хищника, который изучает добычу, но не голоден – сыт. Просто наблюдает. - Расскажите мне о Ленарте Якобе, — сказал Мориц. Тишина повисла в комнате. Улыбка Шрамма не дрогнула, но в глазах мелькнула тень. Воспоминание. Или удовольствие. - Ах, Лени», — сказал он. Голос стал мягче, почти нежным. — Лени был особенным. Самым молодым. Самым красивым. Самым… Он замолчал. Наклонил голову набок, словно любопытная птица. - Вы хотите знать, жив ли он, доктор? Мориц молчал. - Все хотят знать. Следователи, родители, адвокаты. Особенно мама. Бедная фрау Якоб. Она пишет мне письма, знаете? В тюрьму. Просит сказать, где её мальчик. Он улыбнулся. Холодно. - Я не отвечаю. Это моя тайна. Доктор сделал пометку в блокноте, не отрывая глаз от пациента. - Почему вы убили остальных? - Убил? — Фабиан поднял бровь. — Вы сказали "убил". Я предпочитаю слово "освободил". Они были прекрасны, доктор. Я хотел, чтобы эта красота осталась со мной навсегда. А живые — они уходят. Стареют. Меняются. А мои мальчики… они вечно молоды. Вечно прекрасны. Он замолчал. Посмотрел на свои руки в наручниках. - Вы не понимаете. Никто не понимает. Но вы — вы психиатр. Вы должны понять. Это ведь ваша работа — понимать таких, как я. Врач отложил блокнот. - Фабиан, я не собираюсь вас понимать. Я собираюсь выяснить, понимали ли вы, что делали. В тот момент, когда душили Маркуса. Когда вставляли бутылку в… Шрамм перебил его: - В списке семь имён, доктор. Но вы забыли про восьмое. Он улыбнулся. Улыбка была широкой, почти счастливой. - Лени жив. Хотите знать, где он? Мориц молчал. - Поиграйте со мной, доктор. Побеседуйте. Может быть, я расскажу. А может быть, нет. Он откинулся на кушетке, насколько позволяли кандалы, и закрыл глаза. Мориц сидел, смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не страх. Нетерпение. И понимание, что с этим пациентом будет сложнее, чем со всеми предыдущими. Он встал, вышел из смотровой. Санитары ждали в коридоре. - В палату, — сказал он. — Усиленный режим. Наблюдение круглосуточно. Он пошёл к себе в кабинет, поднялся на второй этаж, сел за стол. Открыл папку, перечитал показания свидетелей, протоколы допросов. Нигде не было ни единого намека на раскаяние. Только холодная, абсолютная уверенность в своей правоте. Мужчина закрыл папку, посмотрел в окно. Дождь кончился. Из-за туч выглянуло солнце — бледное, осеннее, негреющее. Где-то там, в лесу, может быть, лежит тело семнадцатилетнего мальчика. Или он сидит в подвале, прикованный к стене, и ждёт, когда кто-нибудь его найдет. А Фабиан Шрамм улыбается в своей палате и знает ответ. Мориц достал блокнот, написал: «Первое впечатление: высокий интеллект, полное отсутствие эмпатии, удовольствие от воспоминаний, манипулятивное поведение. Вопрос вменяемости открыт. Вопрос местонахождения Якоба Ленарта — приоритет». Он отложил ручку. Завтра — новая беседа. А пока — надо подготовиться.