Тишина

После ухода Беккера кабинет погрузился в тишину. Мориц задержался взглядом на закрывшейся двери, а затем — на пухлой папке, оставленной следователем. Дело Клауса Рихтера. Лейпциг, двадцать лет назад. Кожа переплета была холодной. Он раскрыл папку — и погрузился в мелкий шрифт, в частокол медицинских терминов, в сухие протоколы допросов, в бездушные заключения экспертов. Рихтер убивал топором. Слышал голоса, которые велели очищать мир от «одержимых». После каждого удара — провал. Белая пустота, в которой не осталось ни имён, ни лиц, ни даже ощущения рукояти в ладони. На допросах путался, плакал, просил прощения у Бога. Мориц записывал в блокнот. Рихтер: диссоциативная амнезия, продуктивная симптоматика (голоса), отсутствие сексуального компонента, раскаяние, элемент ритуала. Шрамм: полная память, отсутствие голосов, явный сексуальный компонент, отсутствие раскаяния, элемент наслаждения. Разница лежала на поверхности — острая, как лезвие. Рихтер был болен. Классическая параноидная шизофрения, невменяемость. Шрамм же… Шрамм был совсем другой породы. Он не слышал голосов. Не терял память. Не пролил ни слезинки. Мориц захлопнул папку, отодвинул её. К этому часу он уже знал о Фабиане всё, что требовалось. Маркус — особенный, потому что сопротивлялся. Ломался красиво, с достоинством. Тобиас и Пауль — мусор, потому что рухнули сразу, без борьбы. Искусство требует жертвы, способной быть жертвой. Он взял чистый лист, обмакнул перо и начал писать вопросы для завтрашней встречи. Немного. Лишь те, на которые Фабиан, быть может, соизволит ответить. Остальное он привык добывать тишиной — её рваными краями, её давящей тяжестью. Четвёртая жертва. Вы сказали, она была интереснее. Чем? Что отличало её от Тобиаса и Пауля? Вы называете себя художником. Маркус — искусство, Тобиас — мусор. Где в этой иерархии место вам? Вы творец — или тоже чей-то материал? Ленарт Якоб. Почему вы зовёте его Лени? Почему ваш голос теплеет, когда вы произносите это имя? Чем он был для вас — среди всех остальных? Вы когда-нибудь хотели остановиться? Знакомо ли вам сомнение? Доктор перечитал список, поправил запятую, кивнул сам себе. Достаточно, чтобы зацепиться. Остальное придёт из пауз и взглядов. Он отложил лист и подумал о другом. Эти беседы стали для пациента единственным окном в мир. Фабиан ждал их. Готовился. Он смаковал каждый визит в этот кабинет, каждую минуту, когда свет падал на его лицо, когда слова врача цепляли его разум. Это давало ему власть. Власть над доктором, над хронологией, над тем, что он изволит открыть. Эту власть следовало забрать. Мориц нажал кнопку интеркома. — Слушаю, доктор. — Пациенту Шрамму — перерыв в беседах. Трое суток. В палату не входить без крайней необходимости. Еду — через окно. Прогулки отменить. Ни книг, ни радио, ни телевизора. Полная изоляция. Санитар выдержал паузу. — Вы уверены? Он может… — Он не может ничего. Он будет сидеть и смотреть в стену. Этого достаточно. Санитар кивнул и вышел. Врач спрятал лист в стол, поднялся, накинул пальто. Он сам покинет клинику на пару дней. В город, в пустую квартиру. Выспаться на широкой кровати, не вдыхая запах хлорки, не слыша шагов в коридоре. В коридоре его окликнула фрау Кёлер: — Доктор Вернер, вы уезжаете? — На несколько дней. Отдыхать. — А пациент? — Пациент подождёт. Ему полезно побыть наедине с собой. Он вышел на улицу. Вечер уже ложился на землю. Сосны вытянулись чёрными силуэтами на фоне неба, наливающегося густым багрянцем. Мориц сел в машину, завёл двигатель и выехал к воротам. В зеркале заднего вида клиника сжималась, таяла, пока не исчезла за поворотом, проглоченная сумраком. Там, в бетонной клетке, запертой на три замка, сидел Фабиан Шрамм. И ещё не знал, что ближайшие три дня ему не с кем будет говорить. Мориц нажал на газ. Вопросы могли подождать.