Тишина

Квартира Морица Вернера ютилась на окраине Берлина, в старом доме с облупившимся, точно обветренное лицо, фасадом. Лифт здесь работал через раз — капризный, дребезжащий старик. Мориц снимал эти стены двадцать лет — с того самого дня, как получил место в клинике. И ни разу, ни единой мыслью не позволил себе мечты о переезде. Он вошел, бросил ключи на тумбочку — металлический звон раскроил тишину. Снял пальто, повесил на плечики, расправил складки. Тишина. Настоящая. Не та, больничная, где даже в паузах слышен крик за стеной и нестираемый запах лекарств. Без шагов санитаров, без хлопанья дверей, без этого вечного гула чужой боли. Он прошел на кухню, щелкнул чайником. На столе сиротливо лежала газета — трехдневной давности, нераскрытая, словно застывшая в ожидании. Рядом — пустая кружка, забытая с прошлого раза, хранящая на донышке коричневый ободок. Доктор помыл её, тщательно вытер, поставил на место — жест, отточенный до ритуала. Весь вечер он просидел у окна. Смотрел во двор, на детей, гоняющих мяч в пыльном свете фонаря, на женщин, катящих коляски, на старика, медленно выгуливающего таксу. Обычная жизнь. Та самая, которую он почти не видел, проходя мимо, вечно в белом халате, с биением пульса под пальцами. На следующее утро он проснулся поздно — в девять. Заварил кофе, сел в кресло, включил телевизор. Новости: война, выборы, скандалы — серая каша, перемолотая голосами дикторов. Он выключил. Позвонил единственному другу — бывшему коллеге, вышедшему на пенсию и уехавшему к дочери в Мюнхен. Говорили о погоде, о здоровье, о старых делах. Ни слова о Шрамме. Мориц не хотел выносить работу за порог — она должна оставаться там, сжавшись в тугой комок, как скомканный рецепт. После обеда он пошел в кино. Маленький зал в центре, где показывали старые фильмы. Сегодня — черно-белая лента пятидесятых, детектив с Хамфри Богартом. Мориц купил билет, взял кофе, сел в последнем ряду, в темноту, где лица зрителей растворялись в тенях. Фильм был тягучим, как карамель, с долгими паузами и шепотом вместо криков. Богарт бродил по мокрым темным улицам, курил, говорил с женщиной в белом платье. Врач смотрел и думал: жизнь похожа на это кино — черно-белая, с долгими паузами и неясным финалом, где свет так и не зажигается до конца. После кино он вышел на улицу. Вечерело, город зажигал первые огни. Купил сосиску в тесте — горячую, хрустящую — и съел на ходу, как мальчишка. Это было приятно, почти забытое удовольствие. На следующий день он решил не сидеть дома. Вышел во двор, сел на скамейку у подъезда. Солнце пряталось за облаками, но было тепло — та мягкая берлинская теплынь, что пахнет липой и пылью. Мимо прошла женщина с коляской — ровесница, с которой они жили в соседних подъездах лет десять. Он знал её в лицо, иногда здоровался. — Здравствуйте, доктор Вернер, — сказала она, остановившись. — Здравствуйте, фрау Кольбе. — Давно вас не видела. Всё работаете? — Всё работаю. Она присела рядом, поправила одеяло на коляске. Ребенок спал — пухлощекий мальчик, уронивший ресницы на розовые щеки. — Как поживаете? — спросил Мориц. — Хорошо, — она улыбнулась, и в улыбке её было что-то солнечное, нерастраченное. — Муж получил повышение. Мы купили машину. А это Феликс — наш младший. Старший уже в школу ходит. — Красивый мальчик, — сказал доктор, глядя на спящего ребенка. — Спит много, — она засмеялась, негромко, чтобы не разбудить. — Как все младенцы. А вам, доктор, не хочется своего? Мориц покачал головой. — Моя работа — чужие дети. Своих не нужно. Она не стала допытываться, не стала смотреть с жалостью. Они поговорили о погоде, о новых магазинах в районе, о том, что скоро откроют парк после ремонта. Простые, тёплые вещи — как хлеб, как молоко, как свет в окне. Ни слова о больнице, о пациентах, о смерти. — Приятно было поболтать, — сказала фрау Кольбе, вставая. — Приходите в гости как-нибудь. Муж будет рад. Он вас уважает. — Спасибо, — ответил врач. — Обязательно. Она ушла, катя коляску в сторону детской площадки. Мориц смотрел ей вслед и думал о том, что таких простых разговоров ему не хватает больше, чем он готов признать. Они стучались в грудь, в то место, где он привык носить только холод и тишину. Остаток дня он бродил по городу. Зашел в книжный, купил новый детектив — тонкий, с яркой обложкой. Потом в кафе, выпил чашку эспрессо, глядя на прохожих — на их лица, на их спешку, на их жизнь. Вечером приготовил ужин — пасту с тунцом, съел под старый фильм по телевизору, не вникая в сюжет. Он не думал о Фабиане. Или думал, но не признавался себе — где-то на дне, в той зоне, где слова теряют форму. На третье утро он проснулся рано. Собрал вещи, запер квартиру, спустился вниз — шаги гулко отдавались в лестничном пролёте. Машина стояла на том же месте, покрытая росой. Он сел за руль, завёл двигатель, выдохнул — и поехал к клинике. Город оставался позади. Растворялся в зеркале заднего вида — вместе с детьми, с колясками, с фрау Кольбе, с кино и горячими сосисками. Впереди была только дорога.