Тишина

На следующее утро Мориц вошёл в кабинет, зажёг лампу с зелёным абажуром — мягкий свет упал на стол, словно приглушённый крик — и нажал кнопку интеркома. «Фабиана Шрамма в кабинет». Фабиан явился спокойным. Даже благостным. Вчерашний срыв рассосался, маска вновь приросла к лицу. Он опустился на стул, сложил руки на коленях — пальцы нервно перебирали невидимые нити — и посмотрел на Морица с лёгкой, почти бархатной усмешкой. — Доброе утро, доктор. Сегодня у нас есть время для четвёртой жертвы? Или вы снова сбежите? — Есть, — ответил Мориц, беря ручку. Он открыл блокнот, но вопрос задал неожиданный, словно выхватил из темноты: — Вы ходите в церковь, Фабиан? Шрамм замер. Улыбка сползла, обнажив удивление. — Церковь? — переспросил он, сжимая пальцы. — Зачем вам это? — Отвечайте. Фабиан помолчал. Потом кивнул — медленно, будто решая, сколько правды отдать. — Да. Хожу. В детстве каждое воскресенье — мать водила. Потом — реже. Но захожу иногда. Там тихо. Никто не задаёт вопросов. — И когда вы были в последний раз? Фабиан посмотрел в окно — на сосны, на серое небо, словно искал там ответа. — Перед тем, как меня арестовали. — И кого вы там увидели? Взгляд Шрамма метнулся к врачу — острый, настороженный, как зверь, почуявший ловушку. — Вы задаёте странные вопросы, доктор. — Я психиатр. Мне можно. Фабиан усмехнулся — тихо, опасно. — Я увидел мальчика. Лени. Он стоял у входа в церковь, под дождём, без зонта. Светлые волосы слиплись, глаза голубые, большие, как две лужи. Он смотрел на дверь и не решался войти. Я подошёл, открыл перед ним дверь. Он сказал: «Спасибо». Зашёл. Поставил свечку. Я смотрел на него и понял — он будет моим. Он замолчал. Воспоминание плескалось в нём, как тёплая кровь, доставляя удовольствие. — Но вы хотели спросить о четвёртой жертве, да? — Фабиан выпрямился. — О Давиде. Мориц кивнул. — Да, — тихо сказал он. — Рассказывайте. Шрамм улыбнулся — бархатисто, ядовито, как цветок, распустившийся на пепле. — Давид был интресным. Он не сопротивлялся. Не плакал. Не умолял. Он пришёл ко мне сам — после концерта, где играл Бетховена. Лунная соната. Такие пальцы, доктор. Длинные, тонкие, нервные. Я смотрел на них и думал: как они будут сжиматься в агонии. Он говорил спокойно, почти нежно, вплетая в рассказ всё новые детали — как привязал Давида к столу ремнями, как тот просто лежал и смотрел в потолок, даже когда боль становилась невыносимой, как улыбался, как сам попросил убить его. — Я вставлял в него раскалённый прут, — сказал Фабиан, — он не закричал. Он выдохнул. Как будто это было то, чего он ждал всю жизнь. Я кончал на его лицо, он слизывал сперму и улыбался. Это был танец, доктор. Самое красивое, что я создал после Маркуса. Мориц слушал, не перебивая. Ручка скользила по бумаге, фиксируя каждое слово. Потом, когда Фабиан замолчал, чтобы перевести дыхание, задал следующий вопрос — тихий, почти небрежный, как падение пера. — Значит, он там. Шрамм рассеянно кивнул. — Да. И замер. Он понял. Сразу. Глаза расширились, зрачки сузились в две чёрные точки. Улыбка исчезла, превратив лицо в бледную маску, стянутую судорогой. Речь шла не о Давиде. Давид мёртв. Речь шла о Лени. — Вы… — голос Фабиана дрогнул, словно струна, готовая лопнуть. — Вы не спрашивали про Лени. Вы спросили про церковь. Потом — про него. А потом… Доктор молчал. Смотрел спокойно, выжидающе, как паук, дождавшийся мухи. — Это подстава, — Фабиан вскочил. Кандалы звякнули, стул опрокинулся, ударившись о пол. — Вы обманули меня! Вы заставили меня сказать!.. — Я не заставлял, — сказал Мориц, не повышая голоса. — Вы сами сказали. Шрамм рванулся к столу — не нападать, просто приблизиться, закричать в лицо, выплеснуть гнев и страх. Санитары, услышав шум, уже входили в кабинет. — Я соврал! — заорал Фабиан, вырываясь из их рук, как зверь, загнанный в угол. — Я соврал вам, доктор! Ничего нет ни в какой церкви! Никого вы не найдёте! Лени не там! Лени никогда не был в церкви!.. Санитары скрутили его, заломили руки. Он вырывался, дико вращая глазами, брызжа слюной. — Он мой! Лени мой! Никто его не найдёт, никто! Я спрятал его там, где вы никогда не будете искать!.. Крик перешёл в хрип, когда его выволокли в коридор. Дверь захлопнулась, отрезав звук. Мориц остался один. Он сидел, глядя на опрокинутый стул, на его ножки, торчащие в пустоту, как сломанные кости. Потом взял телефон и набрал номер Беккера. — Хеннинг, — сказал он ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Записывайте. Шрамм проговорился. Место — церковь. Возможно, в районе его старого дома, возможно, другая, в той же местности. Он встретил Ленарта там впервые. Вероятно, мальчик где-то рядом. Начинайте прочёсывать. Срочно. — Понял, — ответил Беккер и отключился. Врач положил телефон на стол. Посмотрел в окно. За решётками моросил дождь — мелкий, настойчивый, словно сама осень стучалась в стекло, требуя правды.