Тишина

Прошло четыре дня. Мориц не водил Фабиана на беседы. Санитарам он бросил сухо: «Пациент в режиме ожидания. Еда, сон, прогулки по коридору. Молчание». Фабиан метался по палате, как зверь в клетке, швырял вещи, кричал — голос срывался на визг: «Почему доктор не идёт?! Это незаконно! Я требую!..» Ему не отвечали. Стены глотали слова, и коридор поглощал крики. На пятый день он разбил кружку и осколком, как бритвой, полоснул себе по руке. Санитары вошли молча, скрутили, доложили Морицу. - Переведите его в изолятор, — сказал Мориц, не поднимая глаз. — В мягкую. Тишина. Темнота. Никаких острых предметов. И — рапорт на стол. Он знал, что делал. Шрамм терял контроль. Терял власть. Терял последнюю нить, за которую мог дёрнуть, чтобы управлять миром. Это было опасно. Но другого выхода не осталось. Полиция прочёсывала церкви. Беккер звонил каждый день — коротко, рублено, без подробностей. «Пока глухо». «Ещё десять объектов». «Завтра в другой район». Доктор сидел в кабинете, перечитывая свои записи. Черновик экспертизы лежал на столе, белый, как саван. Диагноз был готов. Оставалось только подписать — и поставить точку. Телефон завибрировал. Толчок — и время остановилось. - Вернер. - Мориц, это Хеннинг. — Голос следователя был тяжёлым, выжатым, как лимон, из которого выдавили последнюю влагу. — Мы нашли его. Мориц замер. Воздух в комнате стал густым, как смола. - Рассказывайте. - Церковь Святого Михаила. На окраине городка, в сорока километрах от дома Шрамма. Стоит на отшибе — пустырь, старая ферма, ветер гуляет. Ключи были у него, в тайнике. Внутри — алтарь. К алтарю привязан мальчик. Ленарт Якоб. Врач закрыл глаза. Перед внутренним взором встал камень, холодный, как могильная плита. - Состояние? - Плохо, — Беккер помолчал. Тишина в трубке была плотной, как вата. — Очень плохо. Истощён — килограммов сорок, не больше. Обезвожен. Следы побоев, ожогов. Изнасилование — анальное, оральное. И… Господи, Мориц… На груди у него вырезано. Буквы. «Ф.Ш.». Фабиан Шрамм». Мориц медленно выдохнул. Воздух вышел со свистом, будто из проколотой шины. - Был в сознании? - Нет, — голос Беккера дрогнул, и в этой дрожи была целая вечность. — Когда наши вошли — он был без сознания. Потерял его, наверное, за день до этого. Температура упала, пульс — ниточка. Скорая — через десять минут. Сейчас он в реанимации в Берлине. Врачи говорят — пятьдесят на пятьдесят. Если выживет, это будет чудо. Доктор открыл глаза. Посмотрел в окно. Дождь кончился. Солнце, робкое, бледное, пробивалось сквозь тучи, золотя верхушки сосен. Свет ложился на стекло, как благословение. - Мать знает? - Да. Сидит в коридоре больницы. Не плачет. Просто сидит и смотрит в стену. Отец прилетает сегодня вечером. - Что с церковью? - Оцепили. Эксперты работают круглосуточно. Следов — море. ДНК Шрамма повсюду: сперма, кровь, волосы. Мальчик пробыл там недели, Мориц. Может, месяцы. Шрамм использовал его как… Беккер не договорил. Слово повисло в воздухе, невысказанное, но понятное. - Я понял, — сказал Мориц. — Спасибо, Хеннинг. Держите меня в курсе. - Позвоню, когда мальчик придёт в себя. Если придёт. Беккер отключился. Гудки — короткие, ровные, как удары метронома. Мориц сидел, глядя на телефон. Потом медленно встал, подошёл к окну. Ладонь легла на холодное стекло. Ленарт Якоб — на грани смерти. Фабиан Шрамм — в изоляторе, в абсолютной тишине и темноте, без единого лица, которое слушало бы его. Доктор Вернер закрыл глаза и увидел алтарь. Каменный, холодный, с вырезанными буквами, словно клеймо. И мальчика, привязанного к нему ремнями, там, где должно было быть святое причастие. - Лени, — прошептал он, и имя упало в тишину, как слеза. — Только не умирай. Телефон молчал. И в этой тишине слышно было, как бьётся сердце.