Тишина

Мориц сидел в кабинете один. За окном струились сумерки, густели, заполняя комнату синевой. Он взял ручку, открыл чистовой бланк судебно-психиатрической экспертизы и начал писать — разборчиво, без помарок, словно вычерчивал приговор не только подсудимому, но и части самого себя. «Подэкспертный: Шрамм Фабиан, 31 год. Обвинение: убийство семи лиц мужского пола, жестокое обращение с телами, изнасилование. В процессе длительных клинических бесед подэкспертный демонстрировал высокий интеллект, отличную память, полную ориентацию в собственных действиях. Критика к содеянному отсутствует. Галлюцинаций и бредовых идей не выявлено. Эмоциональная сфера — холоден, эгоцентричен, не способен к эмпатии. Заключение: Фабиан Шрамм вменяем. Рекомендация: направить для дальнейшего отбывания наказания в учреждения пенитенциарной системы». Он поставил подпись, печать — два сухих щелчка, словно взвели курок. Убрал лист в конверт. На следующий день в клинику приехали конвой и Беккер. Мориц встретил их у входа. — Здравствуйте, Хеннинг. Всё готово. — Документы? Доктор протянул конверт. Следователь проверил печати, подписи, убрал в портфель. — Пациент? — В карцере. Спокоен. Вам лучше забрать его сейчас. Конвоиры прошли в крыло для особо опасных. Вывели Фабиана. На нём был тюремный костюм — серый, мешковатый, как снятая с чужого плеча кожа. Наручники на руках, кандалы на ногах. Он увидел Морица, остановился на секунду. В глазах — ничего. Ни злобы, ни благодарности. Только зеркальная пустота. — До свидания, доктор, — сказал он. — До свидания. Фабиана вывели на улицу, затолкали в машину. Дверь захлопнулась с глухим металлическим вздохом. Конвой уехал. Мориц и Беккер стояли на крыльце. — Вы придёте в больницу? — спросил следователь. — К Ленарту. Он не разговаривает. Ни с врачами, ни с матерью. Может быть, вы сможете к нему подойти. Врач подумал. Зачем? Затем, что за гранью диагноза остаётся человек. Всегда остаётся. — Хорошо. Сегодня вечером. Больница находилась в центре Берлина — большая, стерильная, пахнущая лекарствами и тишиной. Мориц поднялся на третий этаж, прошёл пост медсестры. Та показала ему палату — отдельный бокс, стеклянная стена, кровать. На кровати лежал мальчик. Ленарту Якобу было семнадцать. Он выглядел на тринадцать — истощённое тело, запавшие щёки, тёмные круги под глазами, словно кто-то выжег их изнутри. Светлые волосы были коротко острижены. На шее — следы от верёвок, багровые браслеты, въевшиеся в кожу. На руках — бинты. Он лежал на спине, смотрел в потолок и не двигался. Только грудь вздымалась едва заметно. Мориц вошёл в палату, тихо притворил дверь. Пододвинул стул к кровати — не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, чтобы не спугнуть. Сел. — Здравствуй, Лени. Меня зовут доктор Вернер. Мальчик не ответил. Смотрел в потолок пустыми глазами. Казалось, он смотрит сквозь — в другую реальность, туда, где его держали. — Я знаю, что ты меня не знаешь, — сказал Мориц. — И ты не обязан со мной говорить. Я просто пришёл сказать, что всё закончилось. Пауза. Воздух в палате стал плотным. — Ты можешь не верить мне. Это нормально. Ты можешь не верить никому. Это тоже нормально. Он говорил тихо, ровно, без напряжения — как гладят по голове, когда ребёнок плачет. — Иногда после таких вещей мир кажется другим. Люди — чужими. Даже собственное тело — чужим. Это пройдёт. Не быстро. Но пройдёт. Мальчик лежал неподвижно. Ни один мускул не дрогнул. — Твоя мама здесь. Каждый день. Она ждёт. Не требует. Просто ждёт. И ты не должен её жалеть. Ты должен сейчас беречь себя. Доктор помолчал. Тишина была такой полной, что он слышал, как бьётся сердце мальчика — или это у него самого стучало в висках? — Я приду завтра — не для того, чтобы спрашивать. Просто буду здесь. Если захочешь молчать — молчи. Если захочешь сказать что-то — я рядом. Он сидел ещё минуту. Мальчик не двигался, не смотрел. Только в какой-то момент ему показалось, что веки дрогнули. Потом Мориц встал и вышел. В коридоре, на скамейке у стены, сидела женщина. Лет сорока, с седыми прядями в тёмных волосах — седина казалась не возрастом, а пеплом, выпавшим на голову. С красными, опухшими глазами. Она сжимала в руках платок и смотрела в пол. — Фрау Якоб? — тихо спросил Мориц. Она подняла голову. — Да. — Я доктор Вернер. Она смотрела на него, не моргая. Взгляд — как у раненой птицы: готовый взлететь или упасть. — Ленарт не говорит? — спросил он. — Нет, — голос женщины дрогнул. — Ни слова. Три дня. Я сижу здесь, держу его за руку, говорю с ним. Он молчит. Смотрит в потолок и молчит. — Это нормально, — сказал врач. — После такого — нормально. Его психика защищается. Он не готов говорить. Может быть, не будет готов долго. — Что мне делать? — Быть рядом. Не требовать. Не давить. Он должен сам захотеть вернуться. Когда-нибудь. Фрау Якоб закрыла лицо руками. Плечи её вздрогнули, но она не заплакала — как будто все слёзы уже высохли за эти дни. — Я ждала, — прошептала она. — Два месяца я ждала. Звонила в полицию каждый день. Обзванивала больницы. Я знала, что он жив. Материнское сердце. Я не могла поверить, что он умер. И вот — он жив. Она подняла голову. Глаза красные, но сухие. — Спасибо вам, доктор. Мне сказали, что без вас его бы не нашли так быстро. Мориц покачал головой. — Я делал свою работу. Вы — свою. Он жив — это главное. Она кивнула, вытерла глаза платком. — Я приду завтра, — сказал Мориц. — Можете поговорить со мной. Можете просто сидеть рядом. Она ничего не ответила. Смотрела на дверь палаты, за которой лежал её сын. Мориц спустился вниз, вышел на улицу. Вечерело. Город зажигал огни — фонари, витрины, окна домов. Он сел в машину и поехал к клинике. В зеркале заднего вида горели огни Берлина. Где-то там, в больничной палате, лежал мальчик, который смотрел в потолок и молчал. Рядом с ним, в коридоре, сидела мать, которая ждала, когда он вернётся. А он, доктор Вернер, ехал назад, в свою пустую квартиру. Завтра будет новый день. И он придёт снова. Потому что это единственное, что можно сделать. Ждать вместе.