Тишина

Карцер находился в самом сердце подвала, в крыле для особо опасных. Бетон давил сыростью, железная дверь глядела зарешеченным глазком, койка врастала в пол — ни угла, ни острого края. Мориц спускался по лестнице; шаги отдавались гулом в тишине. Он кивнул санитару — тот застыл у входа, словно статуя. — Открывайте. Замок лязгнул, тяжёлый металл уехал в стену. Фабиан сидел на койке, поджав ноги к груди, обхватив колени — сжавшийся комок боли и злобы. Светлые волосы свисали грязными прядями, больничная ткань мялась на острых плечах, на щеке запеклась царапина. Он поднял голову, увидел Морица — и лицо исказилось. — Наконец-то, — прошептал он. — Я думал, вы забыли меня, доктор. Мориц не шагнул внутрь. Остался на пороге, сложив руки за спиной, — тень на границе света. Санитары замерли за его плечами: двое, грузные, готовые рвануть в любой миг. — Я пришёл попрощаться, Фабиан. Шрамм замер. — Попрощаться? — Да, — голос доктора звучал ровно, как струна. — Мальчик найден. Жив. Полиция его отыскала. Фабиан дёрнулся. Глаза расширились — зрачки сжались в точки. — Вы… вы использовали меня, — выдохнул он. — Всё это время… вы просто использовали меня. — Я делал свою работу, — ответил Мориц. — Вы — свою. Только моя — спасать. Ваша — убивать. Шрамм сжал кулаки — костяшки побелели, как мел. — Заключение готово, — продолжал Мориц. — Вы вменяемы. Полностью сознавали свои действия, понимали их преступность, держали себя в руках. Ни голосов, ни галлюцинаций. Только холодный расчёт и желание. Он выдержал паузу — тишина стала вязкой. — Послезавтра вас переводят в тюрьму. В камеру предварительного заключения. Будете ждать суда. Фабиан смотрел на него. По лицу скользнула тень — страх? Нет. Ярость — чистая, без примесей. — Вы не можете, — сказал он. — Я безумен. Я слышу голоса. Я не помню, что делал с этими мальчиками. Вы не смеете отправлять меня в тюрьму! Он спрыгнул с койки, заметался по клетке: бил кулаками в стены, рвал воротник. — Голоса! Вы слышите? Они говорят! Приказывают! Я не виноват! Я болен! Санитары напряглись, но Мориц поднял руку — не двигаться. — Я болен, доктор! — Шрамм упал на колени, зарыдал — громко, наигранно, как актёр на сцене. — Помогите! Я не хочу в тюрьму! Я буду пить таблетки! Я буду лечиться! Мориц смотрел. Тридцать лет практики — он видел актёров, настоящих виртуозов. Фабиан был не лучшим. Он был просто отчаявшимся. — Встаньте, — сказал Мориц. — Не позорьтесь. Фабиан замер. Поднял голову. В глазах — ни слезы, только злоба, густая, как дёготь. — Вы не докажете, что я вменяем, — прошептал он. — Докажу, — ответил доктор. — У меня есть заключение, записи бесед, вещдоки. Улик более чем достаточно. Вы — социопат с садистскими наклонностями. И вы ответите за всё. Он развернулся, собираясь уйти. И тогда Фабиан рванул. Звериная ярость — быстрее мысли. Санитары опешили. Он проскочил мимо одного, отшвырнул второго и прыгнул на Морица, с криком: — Ты! Не успел. Третий санитар, скрытый за дверью, перехватил его в воздухе, сбил на пол, прижал лицом к бетону. Фабиан бился, выл, пытался вгрызться зубами. — Пустите! Пустите! Я убью его! Убью! Санитары скрутили, заломили руки. Фабиан дышал хрипло, слюна текла по подбородку, глаза выкатились из орбит. Мориц стоял в двух шагах — не шевельнулся. Лицо его оставалось ледяным. — Зафиксируйте нападение на врача, — сказал он. — В рапорте. И введите седативное. Двойную дозу. Санитары подняли Фабиана, потащили к койке. Он перестал вырываться — только смотрел на Морица. В глазах не было огня. Только пустота, бездонная, как колодец. — Вы проиграли, доктор, — прошептал он. — Это не игра, — ответил Мориц. — Это справедливость. Вы её не знаете, но она существует. Он вышел из карцера. Дверь захлопнулась — удар металла о металл. Лязгнул замок. Тишина вернулась в подвал.