Тишина

Прошёл месяц. Ленарт Якоб по-прежнему молчал. Но он начал есть — сперва через трубочку, потом с ложки, которую держала мать. Он перестал вглядываться в потолок. Теперь его взгляд был прикован к окну — к голым, как кости, ветвям, к свинцовому небу, к редким птицам, чьи силуэты прорезали серость. Доктор приходил каждый день. Иногда подолгу сидел в тишине, словно учился молчанию заново. Иногда говорил — о погоде, о пациентах, о старых фильмах, будто слова могли пробить броню его безмолвия. Ленарт не отвечал, но его рука порой вздрагивала — и тогда Мориц накрывал её своей, и они застывали так, будто время остановилось, пока не появлялась медсестра. Однажды Мориц остался после обхода и попросил разговора с лечащим врачом. — Его нельзя здесь держать, — сказал он. — Эта больница — для реабилитации тела. Ему нужно исцеление души. Врач — молодой, измождённый, в мятом халате, пахнущем усталостью — развёл руками. — У нас нет психиатра. Штат сократили. А вы? — Я из закрытой клиники. У нас — особые пациенты. Но я могу наблюдать его здесь, как консультант. — Это не ваша епархия, доктор Вернер. Вы работаете с преступниками, а не с жертвами. — Теперь это будет моя епархия, — отрезал Мориц. — Я договорюсь с главврачом. И он договорился. Через три дня пришёл ответ — Ленарта переводят в отдельную палату в клинике Морица. Не в крыло для опасных, а в тихое отделение — туда, где стены не давят, а дни текут медленно, как смола. Под надзор доктора Вернера. Машина скорой подкатила к центральному входу в полдень. Мориц уже ждал — стоял, вцепившись взглядом в глухие белые двери. Санитары открыли, выкатили каталку. Ленарт сидел на ней — бледный, исхудавший, сжимая пальцами край одеяла, словно боялся упасть в бездну. Он смотрел перед собой — не на здания, не на людей, а сквозь, в какую-то незримую точку, ведомую лишь ему. Мориц подошёл, остановился в двух шагах. — Привет, Лени. Ты в новом месте. Мальчик не ответил. Не шевельнулся. — Здесь тихо. Лес кругом, сосны. Иногда приходят белки. Я покажу тебе, когда поправишься. Ни слова. Ни жеста. — Поехали, — бросил Мориц санитарам. — Отвезите его в палату. Я сейчас подойду. Каталку покатили по коридору. Врач смотрел вслед несколько мгновений, затем повернулся к машине. Из неё вышла фрау Якоб. В руках — сумка с вещами Ленарта: книга, плеер, старая игрушка, хранящая тепло его детства. Глаза красные, но сухие — слёзы выплаканы до дна. — Вы как? — спросил Мориц. — Жива, — выдохнула она. — Пойдёмте, я покажу, где он будет жить. И расскажу правила. Он повёл её по коридору — мимо поста медсестры, мимо захлопнутых дверей, мимо стёкол, за которыми угадывались тени пациентов. Голос его звучал ровно, но в каждом слове была осторожность. — Вы можете приходить каждый день. Утром и вечером. Оставаться на ночь нельзя, но навещать — сколько захотите. Если он заговорит — сразу зовите меня. В любое время. Она шла молча, глядя в пол, словно считала плитки. — Спасибо вам, доктор, — сказала она, когда они приблизились к палате. — За то, что не бросили его. Не бросили нас. — Это моя работа, — ответил Мориц. — Нет, — она подняла голову, встретила его взгляд. — Это больше, чем работа. Я вижу. Он не ответил. Открыл дверь. Ленарт сидел на кровати, обхватив колени руками. Смотрел в одну точку на белой стене — словно там было написано что-то, невидимое другим. — Мы оставим вас, — сказал Мориц. — Я буду в кабинете на втором этаже. Если что — стучите, подойдёт медсестра. Фрау Якоб кивнула. Вошла в палату, села рядом с сыном — но не коснулась его. Просто сидела рядом. Безмолвная, как и он. Мориц закрыл дверь и направился к себе. На столе лежали новые дела: двое пациентов — мужчина и женщина, оба с тяжёлыми диагнозами. Он открыл папку, взял ручку, но не мог сосредоточиться. Мысли путались, спотыкались о мальчика, сидящего на кровати и глядящего в стену, о мать, сидящую рядом и не плачущую. Он отложил ручку, подошёл к окну. Пошёл снег. Первый в этом году.