Тишина

Беккер сидел в кабинете Морица, перебирая бумаги. Следователь выглядел измождённым — под глазами залегли тени, пальцы машинально мяли край папки. — Шрамма приговорили к пожизненному, — выдохнул он. — Но адвокат подал апелляцию. Требует, чтобы Ленарт Якоб выступил в суде. — Зачем? — голос Морица прозвучал глухо, словно из пустой комнаты. — Доказательств с избытком. — Адвокат хочет снять с него седьмую жертву. — Беккер отложил бумаги, провёл ладонью по лицу. — Он не знает, что мальчик начал говорить. Все думают, что он молчит. Если Ленарт откажется давать показания или не сможет вымолвить ни слова, защита добьётся исключения эпизода. Приговор смягчат. Доктор молчал. Внутри него, как туго затянутый узел, пульсировала тайна: Ленарт уже говорит. Но никто не должен знать. Только он. Только мальчик. — Что вы можете сделать? — спросил Беккер, глядя куда-то сквозь стену. — Всё, что от меня зависит, — ответил Мориц. И в этих словах была не бравада, а тихая, сухая решимость. Вечером он зашёл в палату. Ленарт сидел на подоконнике, поджав колени к груди, — тёмный силуэт на фоне угасающего неба. Увидел доктора, повернул голову. В глазах блеснул слабый отсвет заката. — Здравствуйте. Сегодня фрау Кёлер принесла мне печенье. Домашнее, говорит, сама испекла. Очень вкусное. — Он улыбнулся неуверенно, словно пробуя улыбку на вкус. — Я рад. — Мориц опустился на стул, и дерево жалобно скрипнуло. — Лени, мне нужно с тобой поговорить. Настороженность скользнула по лицу мальчика холодной тенью. — Что случилось? — Помнишь имя того человека? Мориц назвал его. Шёпотом. Так тихо, что слова, казалось, растворились в воздухе, не успев родиться. — Фабиан Шрамм. Ленарт вздрогнул. Лицо его стало белым, как простыня. Пальцы вцепились в подоконник — побелели костяшки. — Не надо… — выдохнул он, и голос его был похож на треск сухой ветки. — Я должен. — Врач подался вперёд, положил руки на колени. — Он в тюрьме. Приговорён к пожизненному. Но адвокат подал апелляцию. Он требует, чтобы ты выступил в суде. — Нет. — Ленарт замотал головой, резко, отчаянно. — Нет, я не пойду. Я туда не пойду. Ни за что. — Ты никуда не уедешь. — Голос Морица стал твёрдым, как гранит. — Слушай меня. Ленарт замер. Тишина загустела, заполнила всю палату. — Суд будет здесь. В этой больнице. — Мориц говорил медленно, каждое слово вбивал, как гвоздь. — Ты будешь сидеть в моём кабинете. Со мной. Рядом. Ты расскажешь всё через камеру судье. Кроме меня, с тобой никто не будет говорить. Ты не увидишь его. И он не увидит тебя. Твой экран будет направлен на судью. — А если я не смогу? — голос Ленарта дрожал, как струна, готовая лопнуть. — Если замолчу и не скажу ни слова? — Значит, не скажешь. — Мориц пожал плечами, но взгляд остался непреклонным. — Если ты не захочешь что-то говорить или устанешь, мы прервёмся. В любую секунду. Судья подождёт. Ты можешь остановиться, когда захочешь. Ленарт смотрел на него. Глаза наполнились слезами — хрустальными, непролитыми. Он не плакал. Держался. — Вы будете рядом? Всё время? — Всё время. Я не уйду. — Обещаете? — Обещаю. Ленарт отвернулся к окну. Молчание длилось долго — казалось, в палате остановилось время. Мориц не торопил. Слышно было только, как за стеной тикают часы. — Хорошо, — наконец вымолвил мальчик, и слово это вышло тяжёлым, как камень. — Я попробую. Ради мамы. Ради папы. Ради вас. — Это не для нас. — Доктор покачал головой. — Это для тебя. Чтобы он получил то, что заслужил. Чтобы ты мог дальше жить. — Вы будете рядом? — повторил Ленарт, словно проверяя, не растаяло ли обещание в воздухе. — Я буду рядом. Ленарт протянул руку. Мориц накрыл её своей — тёплой, большой, надёжной. Они сидели молча. За окном сгущались сумерки, растворяя очертания деревьев. Где-то в лесу стучал дятел — упрямо, настойчиво, словно выбивал морзянку: что-то важное, что-то неизбежное. Впервые за долгое время Ленарт не вздрагивал, слыша шаги в коридоре. Но впереди был суд. И мальчик знал: это будет его первый шаг — не назад, а вперёд.