Тишина

Через три дня после показаний Ленарта телефонный звонок Беккера разорвал утренний покой Морица. — Приговор, — голос следователя звучал глухо, словно из глубины протокольной бумаги. — Пожизненное. Без права на досрочное. Адвокат не подаёт апелляцию. Дело закрыто. Мориц молчал, и тишина в трубке стала тяжелее гири. — Это конец, Мориц. Вы слышите? — Слышу. Спасибо, Хеннинг. Он опустил трубку на рычаг медленно, будто клал камень на могилу. И пошёл в палату Ленарта. Мальчик сидел на подоконнике — лёгкий, почти невесомый — и смотрел во двор, где осень роняла листья в лужи. Увидел доктора и улыбнулся: не уголками губ, как раньше (той вымученной, стеклянной улыбкой), а по-настоящему — всем лицом, глазами, даже плечи расправились. — Суд вынес приговор, — сказал доктор, опускаясь рядом. — Пожизненное заключение. Без права на досрочное. Он никогда не выйдет. Ленарт смотрел на него долго, не отрываясь. Секунды текли сквозь них обоих, и в каждой пульсировало только что обрушившееся «никогда». — Никогда? — Никогда. Мальчик выдохнул — так выдыхает человек, который наконец выныривает на поверхность после долгого, чёрного погружения. Спрятал лицо в ладонях, плечи вздрогнули: то ли от слёз, то ли от облегчения, то ли от того и другого вместе — смешавшихся, как дождь и соль. Мориц не спрашивал. Он просто положил ладонь на спину Ленарта — тёплую, живую, — и стал ждать, пока буря утихнет. Через минуту Ленарт поднял голову. Глаза красные, но сухие — не выжженные, а очищенные. — Я хочу увидеть маму, — сказал он. — Теперь. Можно? Мориц кивнул. — Я позову её.