Камера, мотор!

Ей только исполнилось тринадцать лет, когда агент привёз её на первые в жизни пробы в загородный съёмочный павильон. Сакура тряслась как листик дерева на ветру. Это было настолько заметно, что ассистенты несколько раз спрашивали, не замёрзла ли она. Она сидела на своем стуле, вцепившись в юбку, и с ужасом смотрела, как другие дети читают реплики звонкими голосами, в которых не было и тени неуверенности. Она думала о том, что у неё никогда так не получится, что она сейчас откроет рот и, тут же растеряется. Это были пробы в экранизацию какой-то мальчишеской манги, которую она ни разу не читала толком. И от этого становилось только страшнее, потому что было слишком легко сыграть не то, что от нее ожидали. Просто оступиться и больше никогда не попасть в такой большой и громкий проект. Родители сидели рядом: мама сжимала её холодную ладонь, папа уже десяток раз спросил, не нужно ли ей воды. И когда объявили её фамилию, Сакура почувствовала, что её сейчас стошнит. — Дыши, — подбодрили родители. — Нужно просто попробовать, не думай о результате. Сакура сделала глубокий вдох, выдох и уверенно шагнула в кадр. Она перестала думать о том, что ошибается, её все еще потряхивало, но Сакура сыграла так, как чувствовала персонажа сама. Её утвердили с первого захода. Радости было столько, что и представить сложно. Но родители сразу мягко объяснили, что теперь она уже почти как взрослая, у неё появилась работа, а значит и обязательства перед другими людьми. А потом она впервые увидела его — Хатаке Какаши. Он вошел в комнату для читки сценария, когда Сакура уже разложила свои распечатки, специально отсортировав их в порядке по эпизодам. Она подумала, что её персонаж сделал бы точно также. Она подняла голову, чтобы посмотреть на вошедшего, и в этот момент дыхание спёрло. — Хатаке Какаши, будем знакомы. Сакура не могла вымолвить ни слова. Дыхание спёрло, ладони мгновенно вспотели, а щёки залились краской. Это была не просто уважительная симпатия к старшему коллеге. Это была настоящая любовь с первого взгляда. Какаши был сильно моложе своего экранного персонажа, но на прослушивании он настолько вжился в роль, что кастинг-директор и режиссёр единогласно выбрали его кандидатуру, приостановив весь дальнейший кастинг. Даже разница в фактическом возрасте в его случае не сыграла совсем никакой роли, так как лицо персонажа по сюжету должно было быть скрыто под таинственной чёрной маской. И вот, когда Сакура впервые на съёмочной площадке встретила этого актёра в свои тринадцать, её мир пошатнулся от первой искренней всепоглощающей юношеской влюблённости. В сценах с ним она вела себя неловко, за что постоянно получала выговоры от помощников режиссёров — ведь по сюжету она должна была быть влюблена вовсе не в экранного сенсея, а в своего ровесника Саске. Но Саске Сакуре никогда не нравился: вечно напыщенный, самодовольный и чересчур равнодушный. И Сакура, сидя в гримёрной, писала Какаши короткие хокку о своей любви в свой розовый блокнотик с сердечками, куда были аккуратно вклеены две их фотографии с пресс-релиза. Изначально на фотографиях их было четверо: Наруто, Саске, Какаши и она. Но Сакура решила, что мальчишкам не место в её блокноте, и аккуратно обрезала их по бокам, оставив только себя и Какаши. Она начала писать хокку уже давно. Ночью после первого съёмочного дня Сакура лежала в кровати, закрыв глаза, но перед внутренним взором снова и снова возникал Какаши в его расслабленной позе с ленивым прищуром, с которым он поглядывал на монитор. Она достала из-под подушки розовый блокнот и написала первое, посвященное ему, хокку: "Маска скрывает его. Но я всё равно вижу. Он попал в мою душу". Однажды этот блокнот нашёл Наруто. Она ожидала, что он будет дразнить её, шутить, расскажет всё Какаши, но он её только поддержал и сказал, что сам влюбился в девушку с площадки и не знает, как ей признаться. Они тогда просидели несколько часов перерыва в гримёрной, распивая горячий шоколад и поглощая вкусные конфеты. Спустя годы чувства Сакуры несколько утихли, перерастая из юношеской влюблённости в крепкую дружбу двух коллег. Казалось, что сам Какаши никогда и не догадывался о её чувствах — либо очень хорошо делал вид, понимая, что с возрастом всё пройдёт. Но сейчас, оглядываясь назад, Сакура понимала: он точно не мог не замечать. Просто Какаши был взрослым мужчиной, который отвечал за нее на съемочной площадке, и любое поощрение её влюбленности стало бы высшей степенью непрофессионализма. Время шло, с годами Сакура даже начала питать интерес к самому Наруто. Она смотрела на него как-то по-другому, уже не как на коллегу на цеху, который вечно смеется громче всех, а как на человека, который заряжал энергией даже после семнадцатичасовых беспрерывных съемок. Наруто всегда был рядом с ней, приносил кофе в гримерку по своей инициативе, подкидывал ей конфетки, когда не было времени на полноценный перекус, поддерживал, когда началась травля в сети. Его заразительная улыбка притягивала и спорить с этим было бесполезно. Но Наруто был заинтригован другой девушкой уже несколько лет, он был влюблен в Хинату и всё никак не находил в себе сил решиться на признание. Хотя вся площадка прекрасно знала, что их чувства взаимны. В целом съёмки сериала нравились почти всем: актёров на площадке всегда было много, короткие перерывы на кофе и ланч всегда сопровождались громкими шутками. Опытные артисты рассказывали молодым, как лучше сыграть эмоцию, как войти в роль, как переключиться для быстрого отдыха. Съёмочный павильон всегда был полон вечной суеты, которая не прекращалась даже ночью. Декорации Деревни Скрытого Листа, каменные лица Хокаге на заднике и провода страховок под потолком — давно стали вторым домом. Сакура начала уставать от съёмок, когда начался финальный акт с войной. Они с Какаши почти сутками проводили на съёмочной площадке вместе — слишком много разных сцен нужно было отснять. Уже месяц они толком не выезжали из съёмочного павильона, засыпая прямо на диванчиках в общей гримёрной. Сакура чувствовала себя так, словно она сама была на этой войне, против этой Кагуи и метала расенганы налево-направо. Несмотря на то, что чувства остыли, Сакура всё чаще за последний год начала ловить на себе его взгляд, какой-то странно изучающий. Всегда было ощущение, что он хочет что-то сказать, но вместо этого утыкается в свою книгу-реквизит, которую за эти годы он зачитал уже до дыр. На съемках арки войны павильон превратился в руины настоящего военного городка: всюду стояли походные стулья, одноразовые контейнеры с едой, коробки из-под новых софитов и разрисованная хлопушка с номером какого-то дубля. Постоянные трюки со страховками, неловкие взгляды с Какаши во время съёмок, постоянные касания друг друга, общие кофе-брейки в пять утра, когда грим уже поплыл, а свет ещё не настроили. Они начали проводить вместе слишком много времени. Какаши тоже выглядел уставшим. Его и без того вечно уныло-ленивый взгляд потерял всякую искру. Казалось, что он уже дорабатывает этот проект из последних сил. Слишком много на него свалилось в этой сюжетной арке: и разборки с Обито, и работа с маленьким актёром, который дублировал его детскую версию, и физические нагрузки для определённых трюков. Даже самый здоровый и молодой организм начнёт давать сбои.

***

Шёл девяносто седьмой дубль одной и той же сцены. Камеры ездили из одной стороны в другую, то приближали, то отдаляли картинку. Режиссёр не вставал с кресла уже несколько часов, в то время как оператор-постановщик и вовсе не садился всё это время, постоянно бегая и поправляя то декорации, то позы актёров. — Стоп. Сакура, эмоция «боль и облегчение» приходит на секунду позже объятий. Какаши, ты её спас, но не отводи взгляд, когда она плачет. Заново. Какаши тяжело вздохнул. Сакура вытирала со щеки уже настоящие слёзы, которые текли сами от усталости. Они оба измотались. — Это девяносто седьмой раз, когда ты смотришь на меня как на солдата, а не на живого человека. — А ты на меня — как на памятник, который обязан быть идеальным. Сакура недовольно фыркнула и отвернулась. Какаши вдруг было подумал ответить ей чем-то резким, но осёкся, потому что она была права. Он действительно каждый раз смотрел на нее, как на фарфоровую хрупкую статуэтку, которую ненароком легко можно разбить. Только вот с годами эта статуэтка выросла до внушительной статуи и ожила. У неё появились морщинки усталости, и маленький шрамчик на правой брови после неудачного трюка со страховкой. И сейчас от него не укрылось, что она прикусила губу перед тем как отвернуться, сдерживая поток слёз. Он уже ненавидел девяносто восьмой дубль ещё до того, как тот начался. За последние почти сто раз он выучил каждую складку её костюма, каждый завиток её волос, каждую секунду, когда она падала ему в плечо. И каждый раз его рука немела от желания не просто поддержать её по сценарию, а прижать к себе так, чтобы она не могла дышать. — Давайте не ссориться там. У вас вообще-то момент единения после окончания войны, а не междоусобные разборки. Начали заново, дубль девяносто восемь! — голос режиссёра был строже обычного. Казалось, что эта двухдневная война, которую они снимают уже второй год, измотала даже его. — Мотор! Этот дубль они снова провалили. В этот раз Сакура случайно ударила его, когда бросалась обнимать. В сотом дубле Какаши чихнул прямо на самой важной реплике. Нервы сдавали даже у гримёров, которым каждый раз приходилось подкрашивать их, когда Сакура не слишком осторожно падала в плечо Какаши. — Ещё раз. Она очнулась, обнимает тебя — и там должно быть что-то новое. Я не знаю. Дайте мне больше эмоций. Какаши устало закрыл глаза. Сакура легла в исходную позицию на маты. Камера снимала крупный план, режиссёр дал команду «Мотор». Начинался сто первый дубль, который в мечтах каждого сотрудника должен был стать финальным. Сакура мысленно отсчитала четыре секунды и тяжело открыла глаза. После недели в гендзюцу её должно было немного штормить. Сакура вошла в роль. Её глаза выражают искренний неподдельный ужас, находят сидящего рядом Какаши — и лицо становится более спокойным, но тревога ещё остаётся. Сакура выдыхает, падает лбом в плечо Какаши, вдыхает запах его парфюма с наслаждением, но профессионально это скрывает. Всё как всегда. Всё как и прошлые сто раз. Тепло его тела пробивалось через одежду. Она ощутила его мышцы под одеждой, подняла глаза и впервые за все неудачные дубли посмотрела на него не как подчинённый на командира, не как ученица на учителя, не как ребёнок на героя, а как женщина смотрит на мужчину. С тревожным вожделением во взгляде. «Хотели нового? Получайте!» — пронеслось у неё в голове. Какаши не выдержал этой новизны. Рука сама потянулась к её затылку, пока вторая рука стянула маску, которая уже почти приросла к нему за годы съёмок в проекте. И Сакура не сопротивлялась, поддалась — то ли от усталости, то ли от того, что впервые желание исходило от самого Какаши, то ли от того, что где-то глубоко в ней всё ещё осталась та самая юношеская любовь, которая потребовала выхода здесь и сейчас. Детские фантазии о красивом романе вот-вот могли стать реальностью, строки из розового блокнотика могли обрести форму. И всё это по инициативе когда-то недосягаемого Хатаке. Она бы не смогла пойти против, не смогла бы оттолкнуть, потому что не захотела бы. Она прикрыла глаза, понимая, что сейчас произойдёт, и сама подалась ему навстречу, сократив дистанцию. Тепло его ладони на затылке обожгло и Сакура на секунду испугалась, что её волосы сейчас задымятся. Настолько горячим было его прикосновение. Пальцы Какаши вплелись в её волосы на затылке с такой собственнической уверенностью, будто делали это всю жизнь, а не впервые за семь лет совместной работы. Его губы оказались неожиданно горячими и солёными от пота. Но эта солёность только добавила моменту остроты, словно это был не просто поцелуй, а целый коктейль из их общей усталости, недосыпа, ста дублей одной и той же сцены и семи лет нерассказанных хокку. Коктейль, заправленный мятной жвачкой, которую он всегда незаметно жевал под маской. Мат под её коленями исчез. Камеры, которые ещё секунду назад она видела краем глаза, растворились где-то на периферии сознания. Даже гул вентиляции, которую в павильоне никогда не выключали, вдруг замолк. Наступила кромешная тишина и неистовая пустота, заполняющаяся только чистыми, светлыми, первозданными эмоциями. Или это у Сакуры просто заложило уши от бешено стучащего сердца. Её собственные руки, предательски сжимающие плечи Какаши, больше не слушались сценария. Она чувствовала под тканью его костюма твёрдые мышцы — там, где на экране зритель всегда видел только мешковатую униформу джонина. «Черт, костюмеры убьют», — мелькнуло в голове, — «я сейчас сомну ему весь ворот». Но ей было плевать. Ей было искренне, абсолютно, вселенски плевать. Какаши целовал её так, будто умирал от жажды последние сто дублей. Его губы то сминали её нижнюю губу в жёстком, почти болезненном захвате, то отступали на долю секунды, чтобы она успела вздохнуть, и снова набрасывались. Мокро, горячо, без зачитанного до дыр сценария, без режиссёрской правки, без лишнего грима, без выставленного света и настроенного звука. Она почувствовала, как его пальцы на её затылке сжались сильнее, чтобы притянуть еще ближе. Хотя ближе уже было некуда. Их груди соприкоснулись, и Сакура услышала его приглушённый выдох. Этот звук заставил её внутренности сжаться в какой-то первобытной, животной реакции, которую ей никогда прежде не приходилось играть. «Вот чего хотел режиссёр?», — подумала она с запоздалым озарением. — «Не «боль и облегчение». А это. Вот это вот всё». Она приоткрыла глаза на долю секунды, глаза Какаши были закрыты, ресницы дрожали, а между бровей залегла глубокая складка, такая же, как у его персонажа в минуты тяжелейших решений. «Он тоже на пределе», — поняла она. И Какаши действительно был на пределе, но не как актер, а как мужчина. Как мужчина, который семь лет был для неё сначала кумиром, потом другом, потом коллегой, и сейчас стал кем-то совершенно другим и не планировал останавливаться. Сакуре показалось, что она видит себя со стороны: тринадцатилетняя дурочка с розовым блокнотиком, которая писала хокку про маску и взгляд, наконец-то получила то, о чём мечтала. Только сейчас эта мечта оказалась не нежной и воздушной, а грубой, влажной, до одури приятной и, самое главное, настоящей. Вся эта куча людей и других актёров пропали с периферии, съёмочная площадка давно растворилась где-то на задворках сознания. Камеры продолжали снимать, но всем было без разницы. Он так давно этого хотел — с самого начала арки про войну, когда впервые за годы совместной работы осознал, что его маленькая «ученица» выросла в статную двадцатилетнюю красавицу. Он видел, как она смущается от его прикосновений, как едва заметно покрывается румянцем, когда их тела слишком близко друг к другу. Он помнил, что раньше эта девочка была точно такой же: стеснительной, аккуратной, нежной. Только сейчас этот маленький росток вырос в прекрасный цветок — и Хатаке всеми силами боролся со своими чувствами хотя бы до конца съёмок, чтобы их больше не связывала одна площадка и он мог во всём признаться в неформальной обстановке. Но он не смог, не сдержался, после того, как она сотню дублей раз за разом льнула к нему своей мягкой грудью, ее руки снова и снова скользили по его плечам, а взгляд каждый раз нещадно теребил ту струну его души, которая уже давно натянулась тетивой. Камеры не остановились, продолжали снимать. В павильоне стояла мертвая гробовая тишина. Режиссер не сказал «Стоп» ни тогда, когда это всё началось, ни сейчас, когда это всё продолжается уже непонятно сколько времени. А он все не мог напиться, закусывал ее губы прямо у всех на виду и наслаждался тем, что она отвечает также смело, с той же неприкрытой ничем страстью. Когда за спиной кто-то покашлял, Сакура отпрянула от Какаши, как ошпаренная и стыдливо уставилась в мат, лежавший под ней, боясь поднимать глаза и на Хатаке, и на коллег по площадке. Стыд за минутную слабость накрыл с головой, как волна цунами. И только когда режиссер сказал: — Готово. Снято! Кто-то из ассистенток выронил хлопушку, и та упала на бетонный пол с громким звонким стуком. Сакура подняла голову ровно настолько, чтобы увидеть ту самую ассистентку, которая стояла с пустыми руками, уставившись на разлетевшуюся хлопушку. Та лежала в полуметре от неё, разбитая надвое — деревянная пластинка с надписью: «Дубль 101» валялась отдельно от хлопающей части. Она даже не нагнулась, чтобы её поднять, просто смотрела на Сакуру и Какаши круглыми глазами, в которых читалось: «Я это только что видела или мне уже пора на больничный?» Никто из гримеров не подбежал подкрашивать грим, никто из костюмеров не подскочил поправлять одежду. Вся команда смотрела на них с немым удивлением на лице. Гримёрша, которая обычно подлетала к Сакуре мгновенно, как только звучала команда «Стоп», стояла у стены с кистью в руке, с приоткрытым ртом и удивленно вздёрнутыми бровями. Костюмер замер с вешалкой, на которой висела запасная джонинская жилетка Какаши. Его взгляд метался от маски, которую Какаши всё ещё сжимал между пальцами, к спутанным волосам Сакуры. Кто-то из световиков сказал в полной тишине: — О-бал-деть. Сакура почувствовала, как её щёки заливает краской. Не привычной сценической, которую можно было сыграть. А настоящей, обжигающей краснотой от ушей и до самой груди. Ей захотелось провалиться сквозь этот мат, сквозь бетонный пол, сквозь фундамент павильона в самую землю и больше никогда в своей жизни не вылезать на поверхность. Вместо этого она судорожно схватилась за горловину своей водолазки и натянула ее на лицо, как Какаши обычно натягивает маску, как ребёнок, который стыдливо прячется от больших и страшных взрослых вокруг. — …Сохранили плёнку. Следующая сцена через два часа на общем плане. Не убегайте далеко. — голос режиссера был странно спокойным, для человека, которому только что испортили сто первый дубль одной и той же сцены. «Не убегайте далеко», — мысленно повторила Сакура. Она бы сейчас с удовольствием убежала на край света, ну или хотя бы в туалет. Хотя и то и другое казалось было одинаково далеко. Какаши всё это время не двигался. Сидел, сжимая в пальцах чёрную маску, и смотрел куда-то в сторону камер. Его грудь тяжело вздымалась под костюмом, лицо выражало какое-то совершенно не свойственное ему спокойствие, граничащее с умиротворением. После слов режиссера, он медленно натянул маску обратно и привычным движением поправил край за ухом. И только после этого осмелился перевести взгляд обратно на Сакуру, которая по-прежнему сидела рядом и старалась закрыться от всего мира узким воротником своего костюма. — Никуда не уходи после съёмок, — он старался говорить тихо, чтобы никто не услышал, кроме нее. Но голос все еще предательски сипел, охрип и подрагивал. Он медленно встал на ватных ногах, его сандалии глухо застучали по бетонному полу — через всю площадку, мимо застывших костюмеров, мимо ассистентки с разбитой хлопушкой, мимо режиссёра, который наконец-то откинулся в кресле и закрыл лицо руками. «Он смеётся», — с ужасом поняла Сакура. — «Режиссёр смеётся». А следом за ним тихо хихикнул кто-то из операторов. Потом всхлипнула гримёрша — то ли от смеха, то ли от нервов. Потом кто-то в углу неуверенно хлопнул в ладоши. Один раз. Второй. Третий. А потом весь павильон аплодировал стоя. Хлопали даже те, кто держал в руках тяжёлые софиты. Сакура не сразу поняла, что происходит. Сначала смех, потом аплодисменты. А потом до неё дошло, что они смеялись не над ней, а от облегчения. От того, что этот кошмарный сто первый дубль наконец-то закончился. И закончился так, как не мог придумать ни один сценарист. Она сидела на мате, сжимая на коленях собственные дрожащие руки, и вспоминала, что где-то глубоко в ящике ее домашнего стола все ещё лежит тот самый розовый блокнотик с сердечками — потрёпанный, но не выброшенный даже спустя столько лет. — Это… это было идеально. — наконец-то выдавил из себя режиссёр. На его лице все еще была удивленная улыбка и он мотал головой из стороны в сторону.