Трофей

Палатка вожака оказалась больше, чем Стелла думала. Высокие шесты из толстых веток, обмотанных серой тряпкой. Брезент в несколько слоёв — стёганый, плотный, не продувает. По швам — чёрные потёки от старой смолы, которой заклеивали дыры. Под ногами шкуры — овечьи, медвежьи, какие-то серые, лохматые, с жёсткой щетиной. Пахнут от них нафталином и старой кровью, въевшейся в мездру. В углу железная печка-буржуйка. Ржавая, с длинной трубой, которая уходит в потолок и теряется в складках брезента. Внутри трещат дрова — берёзовые, сырые, дымят. Дверца раскалилась докрасна, в щели вырываются маленькие ядовитые языки пламени, желто-голубые, лижущие чёрный металл. От печки идёт жар — густой, тяжёлый, какой бывает только в маленьких закрытых помещениях. Он не согревает, он давит. Рядом с печкой стол — сколочен из досок от ящиков, кривой, на одну ногу подложен кусок фанеры. На столе кружка с отбитым краем, нож с чёрной рукояткой, грязная тряпка и бутылка из-под какой-то химии с мутной жидкостью внутри. В другом углу ящик с консервами, свернутые в рулон спальники, пара ботинок. И запахи. Всё пропитано запахами. Дымом — от печки, от костров снаружи, от одежды, которая никогда не стирается. Сухой травой — наверное, шкуры чистили чем-то. Железом — холодным, острым, от ножа, от оружия, которое лежит где-то рядом. Потом — густым, кисловатым, накопившимся за долгие дни. И ещё чем-то. Тяжёлым. Животным. От чего у Стеллы внутри всё сжимается, как от удара под дых. Альфа. Майк. Его запах въелся в каждую шерстинку на шкурах, в каждую щель между бревнами, в воздух, которым она дышит. Горьковатый, терпкий, с нотками дыма и ещё чего-то сладковатого, от чего кружится голова. Стелла лежит у дальней стенки. Свернулась клубком, подтянула колени к груди. На ней её собственная майка — тонкая, драная, просвечивает. Сверху — колючее шерстяное одеяло, которое Майк бросил ей ещё ночью. Оно сползло, открывая плечо, но сил поправлять нет. Запястья болят. Тупая, нудная боль, которая поднимается от кистей до локтей, от локтей до плеч, и там застревает, пульсирует в такт сердцу. Кожа содрана до мяса — края ран почернели от грязи, смешанной с запёкшейся кровью. Каждое движение — и сухая корка трескается, выступает свежая, горячая, липкая. Она не спит. Не может. Каждый раз, когда она закрывает глаза, перед ними встаёт амбар. Не сами крики — темнота, в которой они звучали. Сырая, давящая темнота, пахнущая гнилым деревом, плесенью и чем-то кислым — страхом, наверное. И её собственное тело — привязанное к столбу, голодное, холодное, чужое. Руки, которые его трогали. Много рук. Стелла открывает глаза. Смотрит в потолок. На брезенте — чёрные пятна от копоти, тускло отсвечивают в свете печки. Майк сидит в двух метрах от неё на перевёрнутом ящике. Локти на коленях, голова опущена. Он не смотрит на неё — смотрит на красную дверцу печки, на танец огня в щелях. В руке нож — он не точит его, не чистит, просто держит, крутит между пальцев, тупым лезвием к себе. Лезвие отсвечивает жёлтым — от печки, от углей. Она смотрит на его руки. Большие. Жилы вздуты, костяшки широкие, пальцы в татуировках — какие-то символы, стёртые временем, уже не разобрать. Ногти обломаны, под ними чернота. Воздух в палатке тяжёлый, густой. От печки жар — но не сухой, какой-то липкий, обволакивающий. Он оседает на коже, на волосах, на веках. Каждый вдох — как глоток горячей ваты. Легкие наполняются, но воздуха всё равно не хватает. Стелла закрывает глаза. Дышит ртом. Раны на запястьях саднят — от сухого, горячего воздуха. Когда она снова открывает глаза, Майк стоит у печки. Подбрасывает дрова. Берёт их из кучи в углу — короткие, расколотые поленья, берёзовые, с белой корой, местами обгоревшие. Кидает в открытую дверцу — искры летят, шипят, оседают на полу. Он закрывает заслонку, поворачивает ручку, регулирует тягу. Железо лязгает. Потом идёт к бочке у входа. Наклоняется, наливает из ковша в кружку. Вода льётся тонкой струйкой, булькает, отражает огонь из печки — на секунду кажется, что в кружке не вода, а жидкое золото. Он ставит кружку рядом с ней, на шкуру. Прямо в то место, где шерсть вытерта до ниток. Не подаёт, не протягивает — просто ставит и отходит. Стелла смотрит на кружку. Край отбит, металл вмятинках. Вода внутри чуть колышется от её дыхания. Она садится. Плечи ноют — от напряжения, от долгого лежания на боку. Позвоночник хрустит, тихо, сухо. Кровь отливает от головы, на секунду темнеет в глазах. Она берёт кружку. Пальцы дрожат — крупная, нервная дрожь, которую невозможно остановить. Вода расплёскивается, тёплые капли падают на запястья, попадают в раны. Кольнуло. Остро. Она не шипит — только закусывает губу. Пить хочется так, что сводит горло. Гортань сжимается, как будто кто-то душит изнутри. Она пьёт маленькими глотками, не чувствуя вкуса. Вода холодная — но нёбо саднит, и кажется, что горячая. Тёплые капли стекают по подбородку, по шее, теряются за воротом майки. Она ставит кружку на пол. Пустую. Облизывает губы — они потрескались, нижняя в крови, запёкшейся, чёрной. Язык натыкается на шершавую корку. Майк снова сидит на ящике. Смотрит на неё. В свете печки его глаза кажутся почти прозрачными — серые, с жёлтыми искрами от огня. Стелла отводит взгляд. Смотрит на свои колени — грязные, в синяках. На ногах трусы и ботинки. Ботинки обули обратно после того, как раздели. На правом шнурок развязан, волочится по полу. Она смотрит на этот шнурок. Долго. Тупо. Потом наклоняется, дрожащими пальцами завязывает его. Узел получается кривой, слабый, но держит. — Зачем? — голос хриплый, чужой. Она не узнаёт его. Майк молчит. Крутит нож. Лезвие блестит — жёлтое от печки, белое от темноты вокруг. — Зачем ты меня сюда притащил? — Стелла поднимает голову. — Не продал же. Не отдал своим. Сидишь тут, сторожишь. Зачем? Он поднимает глаза. Смотрит на неё долго. Нож в руке замирает. — Билет, — говорит он. Одно слово. Низкий голос, плоский, без интонаций. — В какой поезд? Он не отвечает. Отворачивается к печке. Берёт кочергу — железный прут, загнутый на конце, — и ворошит угли. Красные головешки рассыпаются, вспыхивают, пепел летит вверх, оседает на его рукаве. Потом он встаёт, подходит к ящику с консервами, достаёт банку. Открывает ножом — железо скрежещет по железу, звук острый, режущий, от него сводит зубы. Крышка отлетает, падает на пол. Он ставит банку рядом с ней. Не на пол — на шкуру, чтобы не гремела. Рядом кладёт ложку — алюминиевую, погнутую, почерневшую от времени. — Ешь, — говорит. Стелла смотрит на банку. Внутри что-то серое, жидкое, пахнет требухой и солью. Желудок сжимается — то ли от голода, то ли от отвращения. Она не берёт. Майк отходит. Садится на ящик. Берёт нож, снова начинает крутить. Тишина. Палатка скрипит — ветер снаружи давит на брезент, натягивает верёвки. Где-то в лагере лает собака — коротко, отрывисто. Кто-то кашляет в соседней палатке. Стелла смотрит на банку, на пар, который поднимается над ней, тает в воздухе. Берёт ложку. Зачерпывает. Ест. Горячо. Солёно. Комки разваливаются на языке, липнут к нёбу. Она давится, но глотает. Снова. Снова. Она не знает, зачем ест. Может, чтобы не умереть. Может, потому что сил не осталось даже на отказ.

***

Ближе к вечеру брезент у входа откидывается. Сквозняк врывается внутрь — холодный, пахнущий травой и дымом костров. Стелла вздрагивает — воздух касается голых рук, шеи, лица, и по коже бегут мурашки. В проходе — Тэо. Он не заходит. Стоит снаружи, придерживая брезент рукой. Тёмные волосы коротко стрижены, на лоб падает одна прядь, чёрная, блестит в свете печки. Глаза — такие же тёмные, узкие, внимательные. Они сразу находят Стеллу в полумраке, задерживаются на её лице, на голых плечах, на окровавленных запястьях, которые она прячет под одеяло. В руках у него свёрток — серая тряпка, перевязанная верёвкой. — Лекарство, — говорит он. Голос ровный, тихий, как всегда. — Мазь от гноя и бинты свежие. Старый велел передать. Майк даже головы не поворачивает. Сидит на ящике, смотрит в огонь. — Положи, — говорит. Тэо шагает внутрь. В палатке становится тесно. Он почти такого же роста, как Майк, плечи широкие, но тоньше в кости, движения плавные — как у зверя, который умеет быть незаметным. Он проходит к столу, кладёт свёрток. Замирает на секунду. Смотрит на Стеллу. Долго. Как будто читает что-то на её лице, на её теле. В его взгляде нет похоти — как у других альфов, которые подходили к столбу. Нет жалости. Что-то другое. Словно она — загадка, которую он пытается разгадать. Стелла смотрит на него в ответ. Тоже молча. — Выходи, — говорит Майк. Тихо, спокойно. Но в этом спокойствии — сталь. Тэо переводит взгляд на вожака. Они смотрят друг на друга. В палатке тишина такая, что слышно, как потрескивают угли в печке. Тэо разворачивается. Выходит. Брезент падает, отрезая свет снаружи. Майк поворачивается к Стелле. — Он тоже тебя хочет, — говорит он. Как о погоде. — Но боится меня. И снова замолкает.

***

Ночью Стеллу разбудил жар. Сначала она подумала — печка. Навалилась тяжесть, душно стало, одеяло жжёт. Откинула его — не легче. Отбросила майку — всё равно жарко. Тело горит изнутри, как будто кто-то разжёг костёр в животе, поленья трещат, пламя лижет рёбра изнутри, поднимается к груди, к горлу. Она открывает глаза. Печка прогорела. Дверца приоткрыта — оттуда тянет холодом. Угли почти погасли — красные точки на чёрном пепле, редкие, слабые. Воздух в палатке прохладный — даже холодный. Но ей всё равно. Она горит. Ладони мокрые — пот выступает на коже, собирается в капли, стекает по запястьям, попадает в раны, щиплет. Футболка Майка прилипла к спине — ткань мокрая, холодная, неприятная. Соски затвердели, трутся о тонкую ткань, и каждое прикосновение отдаётся где-то внизу живота — слабой, острой вспышкой, как удар тока. Стелла садится. Одеяло падает. Проводит рукой по лбу — мокрый, горячий. Пальцы дрожат. Сердце колотится где-то в горле. Часто, неровно, пропускает удары. Дышать трудно — каждый вдох как глоток огня. Ноздри расширяются, воздух со свистом входит и выходит. Внизу живота — тупая, тянущая боль. Низкая, глубокая, как перед месячными, но сильнее. В сотню раз сильнее. Стелла сжимает бёдра — не помогает. Становится только хуже. Там пульсирует, ноет, требует. Вакуум. Пустота, которую нужно заполнить. — Что с тобой? — голос из темноты. Майк сидит у входа. Она забыла о нём. Не видно лица — только силуэт, широкий, неподвижный. Он не спит. Смотрит на неё из темноты. — Не знаю, — шепчет Стелла. Губы сухие, язык прилипает к нёбу. — Жарко. Очень жарко. Я сейчас сгорю. Она скидывает майку — ткань липнет к коже, не поддаётся, приходится рвать, тащить через голову. Плечо хрустит. Волосы рассыпаются по голой спине, по плечам, падают на грудь. Становится легче — на секунду. Воздух касается голой кожи, холодный, сухой. Соски стягиваются ещё сильнее — больно, остро. А потом новая волна. Она накрывает с головой — жаркая, липкая, тёмная. Стелла сжимается, обхватывает себя руками, трясётся. С коленями у груди, голая, мокрая от пота. Майк встаёт. Шаги — шкуры шуршат под его сапогами. Он подходит, садится на корточки рядом. Палатка становится меньше — он заполняет её собой, своим запахом. Он наклоняется к её шее. Не касается — замирает в сантиметре. Стелла чувствует его дыхание — горячее, ровное. Втягивает носом воздух. Медленно. Глубоко. — Течка, — говорит он. Голос низкий, почти шёпот. — Началась. — Нет, — выдыхает Стелла. — Нет, не может быть... не сейчас... — Может, — говорит он. — Омеги в стрессе — приходит раньше. Тело решило, что пора. Он не двигается. Стоит на корточках, смотрит на неё. Света нет — только силуэт, огромный, неподвижный. Но Стелла знает, что он смотрит. Чувствует его взгляд на голой коже. Он выпрямляется. Идёт к выходу, откидывает брезент. — Тэо! — кричит в темноту. — Скажи всем — не подходить к моей палатке. Никому. Ближе двадцати метров — убью. Ветер врывается внутрь, холодный, колючий. Стеллу трясёт — от холода, от жара, от страха. — На, — Майк снимает куртку — ту самую, кожаную, грязную — и бросает ей. Куртка падает рядом, пахнет дымом и им. Стелла натягивает её — огромную, до колен. Кожа холодная снаружи, но внутри тепло — его тепло. Она запахивается, прячет нос в воротник, вдыхает его запах. — Будешь сидеть здесь, — говорит он, возвращаясь на своё место у входа. — Пока не пройдёт. — Сколько? — голос чужой, тонкий, как у девчонки. — Дня три. Может, четыре. Он садится на ящик. Смотрит в темноту. Стелла сидит на шкурах, закутанная в его куртку, и дрожит. Внутри всё горит. А рядом альфа. Его запах обволакивает, проникает под кожу, заставляет сердце биться быстрее, а тело — тянуться туда, откуда идёт тепло. Туда, к нему. Она сжимает пальцы на воротнике. Кости белеют под кожей. «Не сейчас, — говорит она себе. — Только не сейчас». Но тело не слушается.