Трофей

Третью ночь течки Стелла провела в бреду. Она потеряла счёт времени. Сначала она ещё пыталась следить за огнём в печке — как дрова прогорали, как угли краснели, потом темнели, потом рассыпались в пепел. Но где-то после полуночи всё смешалось. Секунды растянулись в часы, часы сжались в один бесконечный горячий ком, в котором не было ни начала, ни конца. Она лежала на шкурах у стены — там, где бросил её Тэо два дня назад. Шкуры были бурыми, лохматыми, пахли нафталином и старой кровью. За два дня она изваляла их в поту, в грязи, в каплях крови с запястий. Теперь они липли к телу, сбивались под боком, мешали — но сил отодвинуться не было. Майка валялась в углу, смятая в комок. Стелла скинула её ещё вчера вечером, когда жар стал невыносимым. Ткань липла к коже, душила, казалось, что она впивается в горло и не даёт дышать. Сейчас на Стелле были только трусы — серые, тонкие, сползшие на левое бедро. И его куртка. Куртка Майка, которую он бросил ей в первую ночь. Кожаная, тяжёлая, с рваным рукавом и потёками грязи на груди. Она натянула её на голое тело, когда начало холодать, но так и не застегнула — куртка висела распахнутой, сползала с плеча, обнажая ключицу и грудь. Она пахла им. Дымом, кожей, железом. И ещё чем-то — тяжёлым, альфа-запахом, который въелся в каждую складку, в каждый шов. Этот запах преследовал её даже во сне. Он был везде — в воздухе, на шкурах, на её собственной коже, впитавшийся в волосы, в поры. Стелла вдыхала его и не могла остановиться. Она ненавидела себя за это, но лёгкие сами тянули воздух глубже, будто хотели напиться этим запахом, пропитаться им до самых костей. Жар накатывал волнами. Сначала Стелла чувствовала только тепло — приятное, расслабляющее, которое разливалось от живота по всему телу. Потом тепло становилось жаром, жар — огнём. Кожа горела, мышцы ныли, кости, казалось, плавились изнутри. Живот сжимался, отпускал, сжимался снова — и внизу, между ног, пульсировало, ныло, требовало. Иногда жар отпускал. На несколько минут. И тогда Стелла могла вздохнуть — холодный воздух палатки врывался в лёгкие, остужал горло, возвращал способность думать. Но потом накатывала новая волна — сильнее предыдущей, и всё начиналось заново. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, и смотрела на тлеющие угли в печке. Красные точки на чёрном пепле. Иногда одна из них вспыхивала — ненадолго, на секунду, озаряя палатку жёлтым светом. И тогда Стелла видела его. Майк сидел у входа. Там же, где и прошлую ночь. На перевёрнутом ящике, привалившись спиной к столбу, который держал брезент. Он не спал. Не двигался. Только смотрел. В темноте его глаз не было видно — только отсветы от углей, которые иногда выхватывали его лицо: скулы острые, под глазами чёрные тени, на лбу запёкшаяся корочка от её ножа. Бинт на руке — тот самый, которым она его порезала в первый день, — пожелтел, пропитался кровью и грязью. Он смотрел на неё — не отрываясь, не моргая. Тяжело, как зверь, который следит за добычей, но не нападает. И от этого взгляда Стелле хотелось выть. Не потому что он пугал — потому что он не выражал ничего. В его глазах не было похоти, которую она видела у других альфов у столба. Не было жалости. Не было злости. Просто ожидание. — Не могу больше, — прошептала она в какой-то момент. Губы пересохли, растрескались. Язык был шершавым, как наждак. Слова выходили с трудом — горло саднило, голос был чужим, хриплым. Майк не ответил. Даже не шелохнулся. — Ты слышишь меня? — она попыталась сесть. Оперлась на руки — запястья обожгло, раны открылись, по пальцам потекла тёплая липкая кровь. Локти дрожали, не держали. Она упала обратно на шкуры, ударилась плечом. Не почувствовала — всё тело было одной сплошной болью, и от удара она просто растворилась в общем океане страданий. Она лежала на спине, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Брезент серый, в копоти. Над головой — ни неба, ни звёзд, ни надежды. — Я сейчас сгорю, — сказала она в потолок. — Понимаешь? Я сейчас загорюсь и сгорю. А ты будешь сидеть и смотреть. Молчание. — Я не могу одна, — её голос сорвался. Захрипел, потом стал тоньше, почти детским. — Пожалуйста. Сделай что-нибудь. Майк поднял голову. Угли в печке вспыхнули — и она увидела его лицо. Он смотрел на неё серьёзно, без насмешки. — Чего ты хочешь? — спросил он. Голос низкий, ровный. Ни капли жалости. — Не знаю, — выдохнула Стелла. И это было правдой. Она не знала, чего хочет. Чтобы он ушёл? Остался? Взял её? Отвернулся? Всё вместе и ничего одновременно. — У тебя есть какие-нибудь лекарства? Таблетки? Уколы? — Нет, — сказал он. — А что у тебя есть? — Я. Тишина. Стелла смотрела на него. Жар снова накатывал, затуманивал сознание. Она чувствовала, как её тело начинает жить своей жизнью — мышцы расслабляются, бёдра раздвигаются сами, голова запрокидывается. Она не могла это контролировать. Она была как кукла, которую кто-то дёргал за верёвочки. Она ненавидела это. И не могла остановить. — Поцелуй меня, — прошептала она. Слова вырвались прежде, чем она успела подумать. Они повисли в воздухе — тихие, сломанные, жалкие. — Что? — спросил Майк. — Поцелуй меня, — повторила она. Громче. Сквозь зубы. Стыд жег сильнее, чем жар. Она чувствовала, как краснеет — не от течки, от позора. — Один раз. Просто поцелуй. Майк не двигался. Сидел на ящике и смотрел на неё. — Ты в своём уме? — спросил он. — Нет, — сказала Стелла. — Я не в своём уме уже два дня. Я не знаю, где я, кто я. Я не помню, как меня зовут. Я помню только, что ты сидишь рядом и смотришь. И от этого мне хочется то ли плакать, то ли биться головой о стену. Она отвернулась, уткнулась лицом в шкуры. Горячие слёзы потекли из глаз — первые за эту течку. Они обжигали щёки, смешивались с потом и грязью. — Один раз, — сказал Майк. Стелла замерла. Повернула голову. Он встал. Медленно, разминая затекшие ноги. Подошёл к ней. С каждым его шагом воздух в палатке становился гуще. Стелла не могла дышать — не от течки, от его приближения. Он сел на корточки рядом, почти касаясь её коленом её бока. Теперь он был так близко, что она видела каждую морщинку у него на лице, каждый волосок в щетине, каждую трещинку на губах. — Сама, — сказал он. — Просила — сама и делай. Стелла смотрела на него. Её сердце колотилось где-то в горле. Она боялась пошевелиться — казалось, что если она сделает одно движение, то либо рассыплется на куски, либо бросится на него и уже не сможет остановиться. Она приподнялась на дрожащих руках. Плечи заныли, запястья обожгло. Кровь побежала по пальцам, капая на шкуры — кап, кап, кап. Медленно, по секунде, она подползла к нему. На коленях. Как собака. Остановилась в двух ладонях от его лица. Он не двигался. Только смотрел. Глаза в глаза. Стелла подняла руку. Пальцы дрожали. Она коснулась его щеки — горячая, шершавая, щетина колет ладонь. Он не отстранился. Обвела пальцами скулу, спустилась к подбородку, остановилась на губах. — Не двигайся, — попросила она. Голос сломался, превратился в шёпот. Он не ответил. Она наклонилась. Поцелуй был долгим. Стелла закрыла глаза, чтобы не видеть его взгляд — открытый, спокойный, равнодушный. Она чувствовала его губы — сухие, горячие, неподвижные. Целовала робко, сомневаясь на каждой секунде. Потом сильнее, вжимаясь в его рот, пытаясь заставить ответить. Он не отвечал. Стоял неподвижно, как каменное изваяние. Не обнимал, не притягивал к себе, не целовал в ответ. Даже не вздохнул. Только дышал — тяжело, глубоко, и это дыхание было единственным, что говорило о том, что он живой. Стелла чувствовала его запах. Он забивал ноздри, проникал в лёгкие, смешивался со слюной. Её собственное тело требовало большего — прижаться, потереться, обвить его руками. Но она не смела. Остановилась там, где начал. Она отстранилась. Открыла глаза. Он смотрел на неё. Те же глаза — ничего не выражают. Только наблюдение. Слёзы снова потекли по её щекам. — Всё? — спросил Майк. Она кивнула. Губы дрожали. Он поднялся. Пальцем, которым она только что касалась его губ, вытер слезу с её щеки. Жёстко, без нежности. Повернулся и отошёл к своему ящику у входа. Сел. Скрестил руки на груди. — Больше не проси, — сказал он. — Я не дам. Стелла осталась стоять на коленях посреди палатки. В одной его куртке, распахнутой, с голой грудью. На её губах — его вкус. Пыль, пот, дым, кровь. И ничего сладкого. Она опустилась на шкуры. Свернулась клубком, подтянула колени к груди. Спрятала лицо в воротник его куртки. Вдохнула его запах — и не могла остановиться.

***

До самого утра они не говорили. Стелла лежала, смотрела на тлеющие угли. Потом угли погасли, и стало темно. В темноте она слышала его дыхание — ровное, глубокое. Иногда он пересаживался, шуршали шкуры, скрипел ящик. Иногда кашлял — тихо, в кулак. Она не спала. Думала. О том, как просила. Как ползла на коленях. Как целовала его — а он смотрел на неё открытыми глазами. Она никогда не чувствовала себя такой ничтожной. Даже когда стояла привязанная к столбу, а альфы трогали её грязными руками. Даже когда слушала крики из амбара. Там она была жертвой. А здесь — добровольной. Она сама к нему пришла. Сама попросила. Сама поцеловала. А он даже не ответил — просто позволил. — Почему? — спросила она в темноту. — Что? — голос Майка — низкий, чуть хриплый со сна. — Почему ты не оттолкнул меня? Молчание. Потом шорох — он пошевелился на ящике. — Потому что ты просила, — сказал он. — И поэтому ты разрешил? — Да. — А почему не ответил? — А зачем? Стелла замолчала. Она не знала, что сказать. Он был прав — зачем? Чего она ждала? Что он бросится на неё? Что он проявит нежность? Что он скажет что-то тёплое? Глупо. Он — альфа, вожак дикой стаи. Она — омега, его пленница, товар, билет. Ничего больше. — Ты поэтому не тронул меня в течку? — спросила она. — Потому что я товар? — Я не тронул тебя, потому что ты не хотела, — сказал он. — Я просила сама. — Твоё тело просило. Не ты. Она сжалась. Укусила себя за запястье — больно, до крови. Он видел разницу. А она — нет.

***

Утром Стеллу разбудил холод. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Палатка. Шкуры. Пахнет дымом. Во рту — сухо, как в пустыне. Голова тяжёлая, чужая. Она села. Тело болело — всё сразу. Мышцы, суставы, каждая косточка. Запястья саднили — она посмотрела на них. Кожа стянулась, края ран подсохли, почернели. Трусы съехали куда-то набок, кожа под ними была в синяках — она не помнила, откуда они взялись. Куртка Майка валялась рядом — она скинула её во сне, когда жар спал. Стелла подняла её, поднесла к лицу. Вдохнула. Запах всё ещё был. Но теперь он не кружил голову. Просто пахло дымом и кожей. Майк спал на ящике. Голова упала на грудь, руки висели вдоль тела. Он выглядел уставшим — под глазами чёрные круги, щетина стала длиннее, бинт на руке размотался, свисал лоскутом. Стелла долго смотрела на него. Потом её вырвало. Она вскочила, отбежала к выходу, откинула брезент. Её вывернуло на землю — спазмами, пустым желудком, только желчью и слюной. Она стояла на четвереньках, дрожала, кашляла. Майк не проснулся. Стелла вытерла рот тыльной стороной ладони, села на пятки. Посмотрела на свои руки — грязные, в запёкшейся крови, в ссадинах. Лагерь просыпался. Где-то заржала лошадь, заскрипел фургон. Кто-то кашлянул в соседней палатке. В небе — низкие серые тучи, на востоке желтоватая полоса. Стелла сидела у выхода из палатки вожака, в одних трусах, грязная, худая, с окровавленными руками. Впереди — серый холодный день. Позади — палатка, в которой спит альфа, который позволил ей поцеловать его и не ответил. И она не знала — бежать ей или возвращаться.