Голуби

      Около полуночи на баррикаде было тихо. Ещё гудели в воздухе воспоминания о недавней стрельбе, повсюду перешёптывались повстанцы, Жоли давал какие-о советы тем, кто заботился о раненых, Комбефер, прислонившись к стене «Коринфа», смотрел в пустоту и словно молитву бормотал себе под нос что-то, в чём можно было разобрать строки из старых стихов Жана Прувера. Но даже этот общий гул был тихим. Ночь, накрывшая Париж, как будто сама собой приглушала все звуки, которые в неё попадали. Всё было подготовлено, делать было больше нечего — только ждать.       Анжольрас обходил баррикаду. Посоветовав всем отдохнуть, сам он этому приказу следовал ещё меньше, чем те, кому он был адресован. Внешне он оставался спокоен, но в груди всё кипело. Он уже и сам не понимал, было в этом волнении то же предчувствие успеха, которое царило среди повстанцев, или что-то другое. Комбефер советовал ему самому поспать, но это казалось невозможным. Его разум должен был оставаться трезвым. Он должен был быть включённым, должен был всё держать под контролем. Ему нельзя было даже на минуту позволить себе ослабить бдительность.       Люди небольшими группками были разбросаны по всему ограниченному пространству. Он ни к кому не подходил, только наблюдал издалека и стразу же шёл дальше. Анжольрас снова и снова обходил баррикаду.       На углу «Коринфа» на земле сидела немного отдалённо тёмная фигура. Рядом с ней горел факел, освещая совсем небольшой кусочек пространства. Анжольрас, удерживаемый каким-то непонятным чувством, остановился и всмотрелся в неё. Понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать в фигуре Фейи. Короткие волосы растрепались, рубашка была расстёгнута сверху, как часто бывало, когда летом на встречи кружка он приходил сразу после работы, не успев привести себя в порядок. Фейи что-то крутил в руках. В тусклом свете было не рассмотреть его лица, но во всей позе ощущалась какая-то спокойная сосредоточенность. Анжольрас, сам не зная почему, повернулся и сделал шаг в его сторону.       — Я просил по возможности поспать. — Он не стал как-то обозначать своё присутствие и начал ещё издалека, не подойдя. Фейи удивлённо поднял голову, но, поняв, кто перед ним, снова вернулся к своему занятию. В дрожащем свете факела время от времени мелькало лезвие карманного ножа.       — Я не могу спать, когда жду чего-то большого. Сердце бьётся слишком громко, — объяснил Фейи и спокойствие, с которым он произносил эти слова, совсем не вязалось со смыслом. — Работа помогает немного успокоить мысли.       Он поднёс то, что было у него в руках, к губам, чтобы сдуть пыль или что-то ещё, и вдруг протянул загадочное нечто, над которым работал, Анжольрасу. «Нечто» было такое маленькое, что в темноте с расстояния его было не разглядеть. Анжольрасу пришлось подойти ближе и наклониться. На широкой ладони лежала птица, искусно вырезанная из пробки от винной бочки. Анжольрас заворожённо протянул к ней руку.       — Можно? — спросил он, опомнившись только тогда, когда пальцы уже почти коснулись маленькой фигурки. Фейи с готовностью кивнул.       — Конечно!       Анжольрас осторожно взял птицу из его рук и поднёс к глазам. Она была даже легче, чем он думал. Казалось, если её отпустить, она на этих тонких крыльях так и повиснет в воздухе, поддерживаемая ветром.       — Мне нужно было чем-то занять руки, а тут валяется много пробок от винных бочек, — пояснил Фейи, пока Анжольрас внимательно рассматривал птицу. — Это должен был быть голубь, но вряд ли это понятно.       — Очень хорошо понятно. Вы слишком плохо думаете про свои способности, — возразил Анжольрас и вернул ему птицу. Фейи, забирая её, мягко улыбнулся.       — Спасибо. Если ты говоришь, что похоже, значит, это действительно так.       Он повернулся, чтобы положить птицу куда-то, и только тут Анжольрас заметил, что слева от Фейи уже лежало несколько таких же. Не успел он удивиться этому, как увидел, что тот взял следующую пробку. Нож снова заскользил по податливой материи. Анжольрас неосознанно засмотрелся на то, как просто и привычно это получалось.       Эти руки существовали для того, чтобы создавать красивое. Веера, расписанные с мастерством природного художника. Голуби из винных пробок, которые даже в темноте и почти наощупь выходили изящными, как не у всех получилось бы сделать при дневном свете. Прогресс, к которому они наконец направили уверенные шаги не только в мыслях.       — Можно я сяду? —неожиданно даже для себя спросил Анжольрас. Кипение в груди вдруг успокоилось. Возможно, это было штилем перед бурей, но ему расхотелось ходить и по неизвестно какому кругу доказывать себе, что всё под контролем. На часах остался стоять Курфейрак, если что-то произойдёт, он среагирует мгновенно, Комбефер тоже был на подхвате. Он мог позволить себе несколько минут отдыха.       Фейи ничего не ответил, но подвинулся немного в сторону, освобождая место. Анжольрас отложил карабин и сел рядом, осторожно, чтобы неудачным движением не разрушить систему, в которой лежали голуби. Вряд ли эта система вообще была, но сейчас казалось неправильным двигать их хотя бы на миллиметр.       Они молчали, говорить было нечего да и не хотелось, и Анжольрас неосознанно начал пересчитывать голубей. Их было восемь. Проскользнула мысль о том, что в «Коринфе» пили слишком много вина, раз случайно нашлось так много пробок.       Пока он думал, Фейи закончил новую птицу и положил её рядом с остальными. Она получилась почему-то меньше остальных и выглядела на их фоне как ещё совсем молодой неразумный птенец. Они с ещё двумя голубями побольше как-то случайно оказались немного в отдалении от остальных, и выглядели втроём почти как небольшая семья. Анжольрас вдруг вспомнил родителей, и в груди впервые за долгое время что-то заныло.       Они не виделись с того самого времени, как он перебрался в Париж. С того момента, как убеждённые роялисты ему заявили, что не желают иметь ничего общего с республиканцами.       — В вашем возрасте обычно уже заводят семьи, — начал Анжольрас ниоткуда, внезапно даже для себя, только бы прогнать это чувство. Такие воспоминания были сейчас исключительно неуместными. — Почему вы не женились?       — В твоём возрасте обычно бегают за девушками, — просто ответил Фейи и достал откуда-то ещё одну пробку. — Почему у тебя нет возлюбленной?       Анжольрас нахмурился, осознав, что его вопрос был ещё более неуместным, чем мысли, от которых он пытался с его помощью избавиться.       Обычно вопрос, который сейчас в него отразили словно зеркалом, вызывал волны раздражения. Он бы не удивился, если бы в другом он вызвал сейчас такую же волну возмущения. Но в чужом исполнении он звучал как-то непривычно естественно и спокойно. Так, словно вопрос Фейи не только не требовал ответа, но и сам был ответом на его собственный, совершенно глупый.       — У меня есть другие вещи, про которые нужно думать, — мрачно произнёс Анжольрас, не спуская глаз с ножа, который опускался в пробку легко, словно в масло, и отрезал лишнее, рождая новую фигурку. Отводить взгляд не хотелось, но и смотреть в глаза после этого странного вопроса тоже казалось неправильным. К своему большому удивлению, краем глаза он заметил, как Фейи слабо улыбнулся.       — Вот и у меня есть другие вещи, про которые нужно думать. Из борца за свободу плохой супруг в любом случае.       Взгляд Анжольраса только сейчас скользнул к стене, возле которой они сидели. На тёмном в ночном мраке кирпиче гвоздём были тонко нацарапаны слова: «Жизнь народам». У него даже на мгновение не появилось вопроса, чья рука их вывела. Одна эта надпись отвечала на всё.       — Почему именно голуби? — чтобы перевести тему, спросил Анжольрас, снова возвращая взгляд к уже девяти птицам на земле между ними. Фейи пожал плечами и положил к остальным ещё одного голубя. Десять.       — О том, что вода сходит, Ноя оповестил голубь, — сказал Фейи и спрятал нож в карман. С выражением покоя и удовлетворённости на лице он прислонился к стене. — Мы стоим на пороге нового мира, а сегодня как раз шёл дождь. Почему бы нам тоже не запастись голубями, которые дадут знать, что потоп закончился?       Он усмехнулся в конце, и это могло быть иллюзией, созданной темнотой и дрожанием пламени на ветру, но глаза его засветились чем-то между мечтой и надеждой. Анжольрас отвернулся и всмотрелся в нагромождение баррикады. Ночью, в этой тишине она совсем не выглядела величественной.       — Странный у нас ковчег получается, — без улыбки заметил Анжольрас, после чего всё же взглянул на Фейи. — Думаете, нам удастся начать с него новый мир?       — Я надеюсь, что да. Но покажет это только время. Его в любом случае осталось не так много.       Анжольрас ничего не ответил. Возразить было действительно нельзя. Победят они или потерпят крах, закончится всё не позже следующего вечера. А может и раньше. Они могли только надеяться на лучшее и продолжать сражаться.       — А, и… — Когда Фейи снова подал голос, Анжольрас сразу же повернулся к нему. — Можешь перестать говорить мне «вы»? Странно просить это после стольких лет, конечно… Но если я завтра вдруг умру, мне бы хотелось, чтобы ты хотя бы в последние часы перестал мне «выкать».       Анжольрас не смог не улыбнуться на это непосредственное замечание. Про то, насколько несоразмерные категории в нём объединились, он постарался не думать.       — Хорошо, — проговорил Анжольрас и тоже прислонился к стене, забрасывая назад голову и вглядываясь в беззвёздное небо. Странно, как по-другому сейчас воспринимались вещи, от которых раньше бросало бы в дрожь. — Как скажешь.       Над Парижем разливалась ночь. Их ковчег переживал последние мгновения штиля.