Откровение.

Я знал, что сегодняшний вечер сулит мне катастрофу. Вернее, лишь предполагал… но в таких вещах я редко ошибаюсь. Пятница, семь часов вечера – ровно час до окончания рабочего дня. Чёртовы волшебные настенные часы, расположенные точно над дверью моего кабинета, последние сорок минут тикали гораздо громче, чем днём, и совсем не собирались замолкать. М-да. Может, было ошибкой покупать часы, способные считывать нервное напряжение и издавать звуки с разной интенсивностью в зависимости от него… Будет довольно неловко, если они начнут истерически стрекотать, когда Персиваль переступит порог. Но и любопытно, кто из нас будет паниковать сильнее. Ещё днём – в порыве какой-то неестественной для себя отчаянной смелости – я сообщил Персивалю, что хочу серьёзно с ним поговорить, и настойчиво попросил остаться после работы. Стоило мальчишке услышать от меня фразу, какую я обычно говорил лишь нашкодившим сотрудникам, как его глаза испуганно округлились, а брови подскочили до линии волос, от чего он ещё больше стал походить на растерянного щенка. «Д-да, сэр…» – ответил он мне, нервно теребя душку собственных очков. Я почти мог прочитать его мысли: «Мерлин, что я натворил? Неправильно заполнил отчёты? Допустил ошибку? Перепутал Иран с Ираком?». Но нет. Его отчёты были идеальны, и ни разу я не замечал за ним ошибок. Его проступок куда страшнее, такой не сравнится с каким-то жалким недочётом или пропущенной строкой в договоре – он украл моё сердце, как бы слащаво-поэтично это ни звучало. * * * Впервые – имею в виду, совсем впервые – я увидел его, когда получил небольшую стопку папок-резюме от желающих устроиться ко мне в отдел. Поздним вечером после рабочего дня я засел на кухне с чашкой кофе и принялся без особого желания листать бесконечные бланки, рекомендательные письма и прочую дребедень. С одной стороны, у меня и без того была уйма проблем, с которыми мне нужно было разобраться – горы бюрократического мусора уже захватили мой домашний кабинет и гостиную, и грозили заползти в спальню – но с другой, я не доверял приём работников ни одному представителю Отдела Кадров. Последний раз, когда мне пришлось довериться этим дьяволам, новая пачка «моих» сотрудников спалила министерскую кухню, ведь двум из них – выпускникам Хогвартса, что едва-едва дотянули «Удовлетворительно» по нужным мне дисциплинам – сочли забавным притащить в Министерство детёныша Китайского Огненного Шара. То-то им было весело, когда я гнал их чуть ли ни пинками на выход, попутно обкладывая такими нецензурными выражениями, каких я даже сам от себя ожидать не мог… По крайней мере, я в тот раз по-настоящему взбодрился. Итак. Резюме Персиваля, что попалось мне четвёртым – ровно в середине стопки, – было вложено в тёмно-синюю папку, ровно сплетённую (а не перекошенную, как все остальные) и даже с маленькими клейкими «закладками» невзрачного голубоватого цвета – ими юноша пометил «разделы». В том числе личные данные, образование, навыки и благодарственные письма от имён профессоров. Всё бы ничего… но проблемы у меня возникли уже на первой странице. Обычно я указываю в дополнительных данных к подаче заявления в мой отдел «личное фото по желанию» («по желанию» – официальная версия, но правильнее будет выразиться «добровольно-принудительное требование-прошение»). Зачем? На самом деле, я сторонник того, что лицо многое может сказать о человеке – в том числе и сразу дать понять, является человек проблемным, агрессивным или просто легкомысленным. «Отпечаток плохой жизни и гнилой души», если выражаться грубым языком. Когда мой взор, миновав привычные строки ФИО и возраста, скользнул к небольшой фотографии, я, если позволите, завис. Описать это явление другим словом будет крайне затруднительно – я замер, остановив чашку в сантиметре от губ, и растерянно заморгал, переводя потупленный взгляд с пронзительно-голубых глаз под линзами очков на рыжие кудри, затем на умеренно-синий идеально завязанный галстук, и снова на глаза. Я не сразу понял, какие именно чувства вызвал у меня этот впервые в жизни увиденный мною юноша, но когда это странное «что-то» закопошилось за грудиной, щекоча желудок, мне не понравилось. Тут же перелистнул, так и не узнав имени и возраста, и вчитался в «Образование», надеясь убедить себя, что это очередной заурядный, лишь чуть более симпатичный шалопай, решивший устроиться на работу, просто чтобы отмахаться от строгих родителей… и обомлел. С.О.В. – Стандарты Обучения Волшебству. Астрономия – «Превосходно» Заклинания – «Превосходно» Защита от Тёмных искусств – «Превосходно» Зельеварение – «Выше ожидаемого» История магии – «Превосходно» Травология – «Превосходно» Трансфигурация – «Превосходно» Изучение Древних рун – «Превосходно» Магловедение – «Превосходно» Нумерология – «Превосходно» Прорицания – «Выше ожидаемого» Уход за магическими существами – «Превосходно» Ж.А.Б.А. – Жутко Академическая Блестящая Аттестация. Астрономия – «Превосходно» Заклинания – «Превосходно» Защита от Тёмных искусств – «Превосходно» Зельеварение – «Выше ожидаемого» История магии – «Превосходно» Травология – «Выше ожидаемого» Трансфигурация – «Превосходно» Изучение Древних рун – «Превосходно» Магловедение – «Превосходно» Нумерология – «Превосходно» Прорицания – «Выше ожидаемого» Уход за магическими существами – «Выше ожидаемого» Исключительно «Превосходно» и «Выше ожидаемого» по двенадцати дисциплинам! Я перечитал каждую строчку не меньше десяти раз! По буквам! И тут мне стало стыдно за собственный аттестат, где всего-то шесть «Превосходно» и два «Выше ожидаемого» и по С.О.В., и по Ж.А.Б.А.. Я с яростью захлопнул папку и отшвырнул резюме подальше от себя, едва не перевернув на него сахарницу. Посмотрел на это… Поправил поровнее и подтянул поближе – не гоже было пачкать чужое имущество. Пусть полежит так… Через десять минут заглянул внутрь снова – мало ли, вдруг что-то не доглядел или, может, почудились лишние «Превосходно». Отложил обратно. . . . И через пять минут открыл снова, и, на этот раз, уже не пытаясь врать самому себе, уставился на фотографию. Огненные кудри, веснушки, будто его корицей обсыпали, ей-богу, и эти небесно-голубые, смотрящие в душу глаза… Вчитался в строку ФИО с таким вниманием, будто от этого зависела моя жизнь. «Персиваль Игнатиус Уизли». «Персиваль» – красивое имя, если не ошибаюсь, старофранцузское, со значением «Тот, кто пересекает долину» («долина» в данном контексте может означать испытания). «Игнатиус» – латинское, «Огненный» или «Пылающий». «Уизли»… о нет… быть того не может! * * * Сказать, что я был удивлён фактом подобного родства – значит, не сказать ничего. Я мог бы поверить в то, что Персиваль – представитель какого-то древнего рода, что считался давно исчезнувшим; в то, что он полукровка, и большую часть жизни прятался в магловском городе; даже в то, что он вылез откуда-то из Шармбатона или Ильверморни(1), но не в то, что он – сын того самого Артура. Я едва ли был знаком со старшим Уизли – через девятого человека и пятое рукопожатие – и, должен сказать, дошедшие до меня характеристики надежд не внушали: совершенно не амбициозный, до дикого помешанный на маглах, замеченный за мелкими преступлениями – воровство магловского оборудования и наложение летучих чар на машину (горестное дело осени девяносто второго года). Внешне непримечательный мужчина среднего возраста – полноват(2), лысоват, комичный в поведении и образе. Удивительно, до какой степени порою дети могут быть непохожи на родителей. Особенно когда родители едва сводят концы с концами из собственного нежелания гнаться за чем-то лучшим, а ребёнок стремится к звёздам и пашет, не покладая рук, как ломовая лошадь… Хотя я ни разу не видел его мать. Может, как раз в неё у Персиваля такая… занимательная внешность. Рыжие необузданные кудри. У Артура – его отца – волосы морковного оттенка, комично взлохмаченные и просто не ухоженные, будто у него нет времени даже на расчёску за манежем его фанатизма. Персиваль же обладатель настоящего пламени, визитной карточки Пруэттов – невзирая на все отчаянные попытки совладать с собственной причёской, локоны вьются во все стороны, как у помытого котёнка, и он краснеет от смущения и обиженно поджимает губы каждый раз, когда ему на это указывают. Хотя лично я не вижу причин этого стыдиться. Знал бы он, сколько сил мне стоит держать руки при себе, когда он склоняется над столом, объясняя очередной проект, и его волосы будто намеренно трясутся перед моим лицом, как верёвочка перед кошкой. Несколько раз я деликатно просил его не прислонять свои кудри ко мне… но, как и Артур, он едва ли может думать об окружающем мире, когда дело доходит до его любимой работы… и любимых стандартов. Несмотря на собственные «затруднения» в связи с его природными данными, я бы с радостью позволил ему выстроить стандарты по всему, что существует на Земле, если это заставит его сиять от радости и рассказывать мне о своих проектах с таким рвением, что его голова начнёт напоминать летний одуванчик. Яркие веснушки, как акцент на бледной коже. Он редко выходит на свет, отдавая всё своё предпочтение работе, нежели активному отдыху – оттого оттенок его кожи скорее походит на нежно-кремовый, нежели загорелый, как у его братьев. Пусть я и не общался с его старшими братьями лично, несколько раз видел Уильяма (если не ошибаюсь, его зовут именно так) в Министерстве, когда тот на весь коридор ругался с министром Магического Транспорта по поводу осложнений с переправкой артефактов из Египта в Британию. Не будь у того таких же огненно-рыжих волос и веснушек, усеивающих мускулистые руки, я бы счёл его выходцем из семьи мракоборцев – косая сажень в плечах, загорелый и абсолютно неукротимый – полная противоположность Персиваля. Если позволите быть честным, с первого взгляда, не знай я Артура, я вполне мог бы заподозрить в юноше Уизли глубокие аристократические корни. Конечно, среди представителей «высшего света» было крайне мало рыжих магов, к тому же с веснушками – подобные внешние качества издревле считались признаками «крестьянской челяди» – но не то чтобы у меня перед глазами было много примеров настолько подобающего воспитания среди кого-то «не благородных» кровей. Что уж там, нередко (и даже можно сказать «часто») представители самых «кристально чистых» родов «Священных двадцати восьми» создавали о себе впечатление исключительно гадких последних свиней рода человеческого. Например, так пекущийся о своей крови и неспособный жить спокойно, пока кому-то хорошо, Малфой. Малфой походит на вампира в худшем значении этого слова – нездорово бледный, с выпирающими суставами на пальцах, как у мертвеца, острыми чертами лица и глазами холодного серого цвета. Он без конца твердит о святой аристократии, когда сам вызывает лишь стойкие ассоциации со вставшим из гроба трупом. Регулярно крестит Персиваля «отбросом» и «предателем крови», пока сам юноша – даже в поношенной одежде и с огненным сполохом на голове – больше напоминает чистокровного аристократа, чем вся семья Малфоев вместе взятая. Большая ли разница, как ты одет, когда ведёшь себя как шавка, впервые нацепившая на себя золото и вошедшая в белый свет? Увы, как ни старайся, гнилую душонку не скроешь под слоями дорогущих тканей и блестящих колец со змеиным узором. К слову придётся магловская поговорка: «Встречают по одёжке, провожают по уму». Услышь её Люциус, он бы взорвался от ярости. Но я отвлёкся. Впрочем, я мог бы часами разглагольствовать о внешности Персиваля – длинных, как у лани, ногах; больших небесно-голубых глазах, так отличных от отцовских светло-синих; стройном юном теле… но, пожалуй, самое важное, что каждый раз бросает меня в нежеланную дрожь, это… Кристально-чистое обожание во взгляде. Я понятия не имею, откуда оно взялось и как именно я выгляжу в его картине мира – может, как герой или великий маг, поравнявшийся с Мерлином в своём могуществе, – но это несправедливо легко разносит в щепки любые попытки от него отмахнуться. Я не могу на него накричать, не могу найти смелости рыкнуть, не могу приказать отвязаться от меня и заняться чем-то более полезным – ведь всё, что он делает, это как раз занимается чем-то полезным, и пытает меня в качестве хобби! Готов поспорить на все свои галлеоны, что юноша понятия не имеет, что творит, и даже не представляет, как мучает меня изо дня в день с восьми до восьми (а порой и дольше) пять раз в неделю (а порой и чаще!). Он ходит за мной хвостом, не отставая, как утёнок, и находит меня везде, где бы я ни спрятался... хоть в туалет со мной не ходит – уже спасибо. Но я и не удивлюсь, если однажды он будет зачитывать мне отчёты через дверь кабинки. Будет ли справедливо сравнить меня с собакой, что никогда не поймает собственный «хвост», несмотря на то, как долго будет кружить на месте? Вероятно… но я очень хочу, чтобы это было не так. В конце концов, я видел, как некоторые бродячие псы умудрялись схватить свой хвост! Если стараться достаточно долго и извернуться в правильное положение, с теоретической точки зрения это возможно… Я стар, и прекрасно это осознаю. Мне шестьдесят пять, Персивалю – едва стукнуло восемнадцать. Любые симпатии к нему пусть и законны с точки зрения магловских кодексов (на которые ровняются и маги), но совершенно недопустимы с морально-социальной стороны. Я его начальник, он – мой подчинённый, отработавший в Министерстве всего-навсего четыре месяца и две недели. Прошёл Чемпионат по квиддичу, прошло объявление Турнира Трёх Волшебников(3) – я надеялся, пройдёт и это… но ничего не прошло. Стало хуже. Стоит мне его увидеть, и в голове моментально начинает критически не хватать места для чего-либо иного – отчёты, договоры, директивы, всё летит в трубу. Когда он окликает меня, мне с трудом удаётся подавить желание начать нервно дёргать пуговицы на манжетах пиджака или теребить галстук, но я могу поклясться собственной головой, что раньше у меня не было подобных привычек. Всё докатилось до того, что мне просто-напросто стало стыдно при нём как-либо поучать других сотрудников, ведь тогда меня грызут мысли, что я предстаю при нём «в дурном свете», хотя раньше я ни о чём подобном не радел! А добивающим ударом в спину со стороны моего собственного сознания стал крайне непристойного содержания сон, привидевшийся мне после тридцати шести бессонных часов разъездов по пяти конференциям на двух континентах. Подробностей не поведаю, но упомяну, что вскочил я в обед, проспав тринадцать до невозможного долгих часов, весь в поту и в обнимку с одеялом, на котором успел порвать пододеяльник против шва (во сне!). В отчаянии я хотел даже обратиться к лекарям за какой-нибудь микстурой, анти-любовным зельем или, на худой конец, успокоительным… но упаси Мерлин узнать про это прессе! Глава целого отдела – причём далеко не последнего по важности – в больничном крыле Министерства или того хуже – в больнице Святого Мунго – по причине влюблённости в собственного сотрудника. Юношу. Восемнадцати лет. Уизли. Да меня на смех поднимут, если с должности не сбросят! Это ужасно. Мерзко. Ненормально. Противоестес- Тук. Тук. Тук. Мерлин, дай мне сил… – Войдите! – откликнулся я, распрямившись в кресле, дабы не выглядеть забитым щенком. Осознал, что сижу без дела. Схватил перо, забыв даже обмакнуть в чернила, и принялся всухую чиркать что-то по первому попавшемуся листку. Дверь отворилась ровно настолько, чтобы внутрь смогла просунуться рыжая голова. Персиваль боязливо оглядел меня, сидящего за громоздким столом, и тихонько подал голос: – С-сэр? Вы хотели меня видеть?... – Да. – Я кивнул, попытавшись невозмутимо вставить перо в держатель, – Проходите… – с третьей попытки кончик пера наконец-то встал на место. Пальцы предательски дрожат, и я сцепил их в замок перед собой в якобы деловом жесте. Юноша нервно сглотнул, переступая порог и нехотя закрывая за собой дубовую дверь. Держа руки за спиной, он аккуратной поступью – словно подбирался к крокодилу – дошёл до стола, вежливо поклонился, не спуская взгляда с моего лица (судя по всему, силился угадать, буду я его сразу бить или сначала поругаю), и наконец-то сел на краешек кресла передо мной, боясь занять больше места, чем дозволено. Я глухо откашлялся в кулак, с трудом подавив порыв поправить и без того идеально сидящий галстук. Уизли от этого звука подскочил на месте, как ужаленный. По крайней мере, на нервах тут не только я. Часы над дверью совсем разошлись – стрекочут, точно рой сверчков, а Персиваль смотрит на меня стыдливо исподлобья и нервно тискает край своего рукава – видимо, считая, что часы сходят с ума только из-за него. – Пожалуй, начну с того, что вам не о чем беспокоиться, Уизли. – Да, это будет хорошее начало – успокоить, – Я не собираюсь вас ругать. Персиваль пару раз недоверчиво моргнул, буравя меня жалобным щенячьим взглядом, а затем, взяв себя в руки, позволил себе распрямиться, опустив плечи. – Д-да?... – вырвалось у него невольно, и он тут же поправил себя, – Д-да, сэр, я понимаю… Значит, вы хотели обсудить что-то другое? Я кивнул. – Да... – и снова коротко откашлялся. Да что ж такое, только нервного кашля мне не хватало, – Видите ли, я не мог вызвать вас на разговор во время рабочего дня, так как это могло грозить ухудшением вашей производительности – я не мог быть уверен, что вы будете в настроении заниматься отчётами… На этот раз понимающе кивнул юноша. – И я, если позволите быть честным, очень долго размышлял, стоит ли вообще посвящать вас в сложившуюся ситуацию. Она не влияет на вашу жизнь сейчас и, я полагаю, не повлияет в дальнейшем… но, по причине того, что это, так или иначе, напрямую касается вашей должности и вас лично, я всё-таки решил, что вы имеете право знать… Какой же долгий монолог… я продумывал его весь день, чтобы точно не допустить двусмысленности или неаккуратного слога, но сейчас – я чувствую – уверенность в собственном плане ускользает от меня, как песок сквозь пальцы. И это пугает. А Персиваль слушает, не перебивая, как щенок, и, кажется, прожигает дыру в моей переносице. – Перед тем, как мы дойдём до сути, я хочу попросить вас держать себя в руках независимо от того, что вы от меня услышите. Я не собираюсь принуждать вас к моментальному ответу или к ответу в принципе. Вы так же не обязаны выслушивать мои более подробные объяснения, если вдруг я в них сорвусь. Если вы поймёте, что больше не хотите вести диалог, я благословляю вас встать и уйти, не давая каких-либо комментариев своим действиям. Это вам понятно? Отличный ход – создать и намеренно указать на пути отступления, дабы не создавать ощущения ловушки. Если Уизли хотя бы мысль допустит о том, что он заперт в моём кабинете без шанса сбежать от неприятного разговора, это гарантировано вгонит его в панику, и тогда мирного решения проблемы мне не видать, как своих ушей. Юноша снова кивнул – чуть более нервно, чем в первый раз, но всё же. – Д-да, сэр, я понимаю. Я сильнее сжал пальцы в замок, силясь подавить крадущийся по ним мандраж. Честно признаться, я ожидал, что он начнёт задавать вопросы: «Почему? О чём вы? Вы меня уволите?», я почти знал, что он будет это делать... он ведь всегда задаёт вопросы! Уточняет, ищет несостыковки, лазейки, чтобы не оступиться. А сейчас просто согласился, без лишних слов, без его бесконечных расспросов. Это не по плану… – Тогда… – начал я, но тут же с ужасом обнаружил, что в горле встал липкий ком, а гортань сдавило невидимой удавкой, – т-тогда… О нет. Это была ужасная идея. Его отец ведь убьёт меня! Артур, конечно, придурковатый, но за своего ребёнка точно будет стоять горой – особенно когда к его идеальному «фарфоровому» сыну полезет какой-то дряхлый извращенец! – Э-э… А что насчёт его матери?! Мне ли не знать, как яростно мать может отстаивать жизни собственных детей! Она точно меня в лоскуты порвёт! А братья?!... Наверное, от бешеного водоворота не лучших мыслей о своей будущей участи быть расчленённым и закопанным по кускам в канаве мне заметно поплохело, ведь Уизли мгновенно напрягся, вскинувшись, как олень, учуявший волка. – Сэр? – он приподнялся с кресла, кончиками пальцев ухватившись за край моего стола, и воззрился на меня испуганно распахнутыми глазами, – Что с вами? В-вам плохо, с-сэр?... – стопроцентное попадание. Мне плохо. – Н-нет. Нет, Уизли, я в порядке. – Отмахнулся я, незаметно для самого себя, вжавшись в спинку своего кресла в попытке сбежать от собственного объекта обожания, – Не переживайте, просто… Ужасная идея. Ужасная идея. Ужасная идея. Ужас- – Вы мне нравитесь. …Пауза… Персиваль растерянно моргнул, забыв закрыть рот, а я, рефлекторно расслабив все лицевые мышцы, в ответ уставился на него абсолютно тупым взглядом, как баран на запертые ворота. «Зачем я это сказал?!» – мысленно взвизгнул я – когда мой перезагрузившийся мозг изволил вновь заработать – старательно игнорируя то, как смертельно побелело лицо и как от стресса заходили желваки на скулах. Может, я смогу вывернуться? Ведь человек человеку может «нравиться» и не в любовном плане, да? Например, просто как личность, как гражданин, как работник… да! Как работник! – П-прошу прощения… – мой голос зазвучал сипло, а галстук теперь казался петлёй на виселице, в которой меня с секунды на секунду должны были вздёрнуть, – я некорректно выразился… я имел в виду, что вы- Я не успел придумать что-то более приличное, что я мог бы подразумевать под «Вы мне нравитесь». Юноша медленно осел обратно в своё кресло, его руки соскользнули с поверхности стола, безвольно повиснув, а он сам с выражением главного в своей жизни осознания на лице выдохнул в одно слово: – Гей… Я замер с открытым ртом, явственно ощущая себя слабоумным, которому показали листочек с буквами – вроде должен был что-то понять, но мысли никак не шли. Вот теперь я совсем не представляю, что мне делать. – Из… извините?... – заикнулся я, рефлекторно схватившись за узел на горле. – Гей. – Повторил юноша таким тоном, будто я просто не услышал, а не забыл весь алфавит в одно мгновенье. Ещё несколько секунд мы молча пялились друг на друга, один краше другого, а затем Уизли резко вспомнил, где именно он находится, и залепетал растерянно в отчаянной попытке спасти положение, – Т-то есть, э-э, гомо… нет, т-то есть… э-э… я не… С-сэр?... А «сэр» тем временем уже мысленно собирал чемоданы, судорожно прикидывая, в какой стране его позор его не достанет. – С-сэр, я имел в виду… – юноша обречённо откинулся на спинку кресла, с третьей попытки стянув очки и, жмурясь, протёр лицо. Собравшись с мыслями, он снова нацепил очки на переносицу и поднял на меня уже более уверенный в себе взгляд, – В-вы ведь подразумевали любовную симпатию, сэр? После мучительно долгой паузы я… молча кивнул. Горит сарай – гори и хата. – В-в таком случае… – юноша опять потеребил оправу очков, поправляя их на и без того симпатичном носу, – я должен признаться, что вы мне тоже… нравитесь, с-сэр… Меня словно током прошибло – я резко распрямился, вцепившись пальцами в подлокотники, и подтянул ноги, уперевшись каблуками туфель в пол. Быть не может… Вот так просто? Действительно? – Это ш-шутка?... – Нет, сэр… Ещё одна волна. Я, краем уха уловив хруст подлокотников, перенёс ладони на стол и вцепился в его край, едва не сбив чернильницу. Приподнялся, как ребёнок, слушающий какую-то захватывающую историю, и более бодро продолжил расспрос: – Как давно? – М-м… – Персиваль нервно подёргал манжеты своего пиджака, глядя на меня снизу вверх, и его щёки покрылись едва заметным малиновым румянцем, – д-думаю, с самого начала моей работы в вашем отделе, сэр… А… а вы?... – Т-тоже... – выдохнул я, явственно ощущая упавший с души камень, – тоже с самого начала… Д-даже… даже с момента, когда я только увидел твоё резюме, я- Я и не понял, что фанатично буравлю Уизли совершенно растерянно-надеющимся взглядом, почти не моргая. К тому же, как-то инстинктивно перешёл на «Ты» вместо приличного «Вы»… впрочем, юноша не выглядит так, будто этому не рад. Напротив – он распрямился, подавшись вперёд, и слегка заёрзал на месте, внимательно слушая мои сбивчивые дифирамбы. – Я не знаю, что на меня нашло, я никогда такого не испытывал... п-по крайней мере, к мужчине- Сам того не осознав, я вскочил с кресла, оттолкнув его назад (то едва не улетело в камин), и, сцепив руки за спиной, стал нервно расхаживать туда-сюда вдоль стола, продолжая говорить, будто с разума сорвало предохранители. – Я думал, что сошёл с ума. Никто за последние пятнадцать лет не мог привлечь моё внимание в этом плане – никто! Я не хотел и не искал любви, считал, что мои «романтические годы» сочтены, и в этом просто нет никакого смысла… и тут вдруг появился ты, и я как… – я неопределённо потряс руками в воздухе перед собой, будто это должно было помочь мне подбирать слова, – как вновь студентом стал! Я сам не ведал, что несу, и почему не могу просто прикусить язык, но откровения лились сами, и я оказался бессилен остановить этот порыв. – Я знал и знаю, что это неправильно, что это не лезет ни в какие ворота – знаю! Но просто… п-просто не могу ничего с собой поделать! Я хотел обратиться к лекарям, думал это, может, лихорадка какая – мало разве на свете болезней, вгоняющих в безумие? Но не решился – лекари бы у виска пальцем покрутили и выписали б успокоительные – в лучшем случае! Персиваль терпеливо наблюдал за мной, стоически сохраняя партизанское молчание, и медленно, но верно краснел всё сильнее с каждым моим последующим признанием. – А в худшем – могли бы рассказать об этом коллегам, а те – уже моим коллегам, а затем – ты знаешь, как быстро в Министерстве расходятся слухи! Как чума! А если бы про это пронюхали журналисты?! Какая сенсация – «Обезумевший старик совращает молодого сотрудника… – Сэр… – …оправдываясь тем, что просто влюбился, и за свои действия не отвечает»!... – Сэр! – …Да за такое в Азкабан посадить можно! – Сэр, хватит! – взмолился Уизли, когда я сорвался на достаточно громкий крик, чтобы мою исповедь можно было услышать из коридора. Наконец остановившись на месте, я медленно выдохнул, сгорбившись под весом переживаний всех прошедших дней, и сам удивился, что этот монолог – импровизация в чистом виде – дался мне куда проще того, что я сочинял весь день, продумывая каждую мелочь… и что не менее внезапно – я не ощутил совершенно никакой робости. Лишь странное облегчение, словно сбросил с плеч непосильный груз. По сути, так и было. Я всегда знал, что всякое чувство – ужасная пытка… Перевёл взгляд на Персиваля. Тот, потеребив оправу своих очков, глубоко вдохнул и заговорил со мной утешающе, как с напуганным животным: – Никто вас в Азкабан не отправит, сэр, ни одна статься Магического Уголовного Кодекса не подразумевает тюремное заключение за отношения со своим сотрудником… Я нервно сглотнул. Тот продолжил: – В самом худшем случае, за это полагается выговор со стороны вышестоящего руководства. Но только если на почве отношений было совершено какое-то серьёзное нарушение: кумовство, подделка документов, шантаж или что-либо на подобии этого, сэр! Он замолчал, выжидающе глядя на меня. Я не нашёл, что ему ответить – в голове вдруг стало пусто… да и спорить желания не было. Тишина затянулась, и, когда ситуация начала становиться неловкой, Уизли коротко откашлялся, поправив и без того идеальный узел своего галстука, и признался: – И-и-и… если вам от этого станет легче, сэр, я тоже сначала не понимал, что со мной происходит… Я тут же распрямился, давая понять, что внимательно слушаю. Юноша тяжело вздохнул, взлохматив кудри на затылке – вероятно, наивно надеялся, что его комментарий меня не заинтересует – и увёл взгляд в сторону. – И-изначально я полагал, что моё отношение к вам имеет исключительно почтительный характер. Судил по общим чувствам: я уважаю вас, как человека и начальника, боюсь вас разочаровать и восхищаюсь вашим опытом и навыками, и это всё абсолютно естественно!... – он рефлекторно вскинул руки, осмелившись поднять взгляд на меня, а затем снова стушевался, – н-но довольно быстро я понял, что эти эмоции гораздо сложнее. Тогда я стал думать, что отношусь к вам так же, как мои братья относятся к «Пушкам Педл» – как к кумиру. Это не совсем этично с рабочей точки зрения… но по-прежнему объяснимо… А потом… ну… Он неуверенно повёл плечами, взглянув на меня умоляюще, но я не собирался отступать, пока не услышу более точный вердикт – продолжил молча глядеть на него в ответ… и Уизли, в конечном счёте, сдался. – Потом я осознал, что просто… – смущённая пауза, – влюбился. Осознание услышанного пришло запоздало. Пару раз я потуплено моргнул, будто слова пролетели голову насквозь, не задержавшись в сознании… а затем, точно взрывная волна, меня накрыло трепещущее благоговение. «Влюбился»… как давно я не слышал этого слова. Невинно целомудренное, но такое важное… Моё самообладание дало слабину, и я подступил ближе, сам не поняв, зачем, а Персиваль инстинктивно вскочил со своего кресла, воззрившись на меня растерянно. Вероятно, в его глазах такой резкий жест выглядел угрожающе, но я снова сделал несколько шагов ему навстречу, огибая стол, и затормозил на расстоянии вытянутой руки. Ох, ещё одна важная деталь внешности этого молодого человека – он ниже меня. Примерно на голову. Худоватый, с длинными ногами и укороченным торсом, он выглядит аккуратно и гармонично, я – со своими среднестатистическими мужскими пропорциями – просто дюжий и, очевидно, грозный. Пару секунд мы стояли, пялясь друг на друга в смущённом молчании, а затем я медленно – словно опасаясь спугнуть дикого зверя – поднял руки в приглашающем жесте. Уизли уставился на мою грудь, к которой теперь мог прижаться, вскинул взгляд к лицу, снова грудь, снова лицо… и, спохватившись, сорвался с места, бросившись в мои объятья, обхватил ладонями мою поясницу и уткнулся носом в галстук. Не помню, когда в последний раз я хоть с кем-то обнимался. Может, в детстве с матерью, или во время свадьбы с женой… я никогда не ощущал в этом настолько сильной потребности – даже будучи ребёнком, отличался неконтактностью. Взаимодействие подобного рода всегда казалось мне странным: жаться к кому-то всем телом, позволять обхватить себя, отрезать путь к отступлению, и самому обвить руками чью-то спину и смущённо мять его одежду, стоя в этом неловком положении какое-то время непонятно зачем… но сейчас мои мысли были далеки от прошлых убеждений. Аккуратно положив ладони на тонкую талию и притянув юношу плотнее к себе, я провёл ими вверх-вниз, поглаживая ткань, а затем, так и не встретив сопротивления, повёл одну из ладоней выше – по позвоночнику. Уизли слабо вздрогнул, когда мои пальцы с благоговейным трепетом запутались в локонах на его затылке, но отстраняться не стал, напротив – лишь сильнее вжался в мой пиджак, и я заметил, как слегка покраснели его уши. Несколько мгновений я наматывал завитки себе на пальцы, заворожённый пляшущим по ним тёплым светом, исходящим от камина, а затем, не постеснявшись, зарылся лицом в самые великолепные огненные кудри, что я когда-либо мог себе представить. От них пахнет выпечкой – сладкой сдобой и корицей. Персиваль не похож на любителя пышек или пирогов, но, возможно, он иногда печёт хлеб? Для братьев, может, или помогает матери… Волосы – тем более такие – могут долго удерживать ароматы, и я с удовольствием окунаю нос в нежные, почти выветрившиеся, но всё ещё ощутимые запахи хлеба и сахара, как мечтал сделать задолго до сегодняшнего дня. Одолев невольное желание чихнуть, я нехотя отстранился – на несколько сантиметров, не больше – и той рукой, что была зарыта в волосах, ласково подцепил аккуратный подбородок, вынудив юношу поднять взгляд на меня. – Позволишь?... – я не счёл нужным уточнять, на что именно прошу разрешения – это было очевидно. Персиваль, с красными от смущения щеками и блеском в небесно-голубых глазах, невинно похлопал рыжими ресницами и заикнулся едва слышно: – Д-да… Этого было достаточно. Склонившись к нему, я страстно впился в подрагивающие губы, даже не пытаясь скрыть нарастающее вожделение, и любовно обхватил его лицо ладонями, чтобы тот не думал отступить сейчас. В прочем, не то чтобы тот пытался – стоило только нашим губам соприкоснуться, юноша замер, как олень в свете фар, и я ощутил слабую дрожь под пальцами. Когда я с немой мольбой лизнул его сомкнутые губы, он пришёл в себя и покорно приоткрыл рот, позволив нашим языкам сплестись. Судя по всему, он никогда не целовался или, по крайней мере, не учился этому – его движения были неуклюжими, скорее просто подражающими, нежели доминантными, но от того не менее сладостными. Когда я убедился, что юноша не попытается вырваться, мои ладони сначала сползли на тонкую шею, где беспокойно подрагивал кадык, а затем, не теряя времени, одним движением спустились к бёдрам. Внушительную часть своей жизни я занимался облавами – на Пожирателей Смерти, на контрабандистов, на целые притоны и одиночек – и каждый подобный «подвиг» требовал от меня не только магической, но и физической подготовки. Одно дело – пульнуть оглушающее заклятье в мага со спины, быстро и тихо, и совсем другое – танцевать со смертью, когда тебя зажали в угол те, кто вообще не должен был заподозрить о твоём существовании, и, не имея иного выхода, ты должен выпрыгнуть в окно и по карнизу пролезть к ближайшему дереву. Ах, точно, и совершить этот фокус за двадцать секунд, пока волшебный барьер ещё способен сдерживать атаки. Да и моя нынешняя работа не такая уж сидячая – не каждый глава департамента осилит путь сквозь чёртовы джунгли, чтобы пообщаться с прайдом сфинксов, что огородили свои территории таким ворохом заклятий, что пролезть туда возможно только вброд. По этим причинам мне никогда не приходилось жаловаться на свою физическую подготовку. Я не дутый бык с торчащими венами, каких обычно вы встречаете в магловских спортзалах, но и силы мне не занимать, да и высокая концентрация магии в теле способна неплохо подсобить в плане крепости мышц. Одного порыва хватило, чтобы умудриться оторвать Уизли от земли, подцепив ладонями его стройные бёдра, и удержать на весу. Тот, комично пропищав в поцелуй от испуга, рефлекторно обхватил ногами мою талию, а руками – шею. Подавив желание по-идиотски рассмеяться, я чуть приоткрыл веки, чтобы определить местоположение своего стола, и, закрыв их вновь, вслепую дошагал до необходимой мебели. Мой огромный дубовый ламинированный стол – порядок в чистом виде, где всё расположено под прямым углом и всегда на своих местах, как солдаты в армии – даже не скрипнул, когда я усадил Персиваля поверх каких-то конвертов, продолжая исследовать его рот собственным языком, и грубо спихнул всё лишнее в сторону. Кажется, что-то упало – я услышал шелест и гул покатившейся по полу ручки. Неважно. Я вместе с Уизли невольно вздрогнул, как припадочный, ощутив внезапный жгучий прилив в области паха – в таком положении наши бёдра удачно соприкоснулись, и теперь мы свободно тёрлись друг об друга промежностями брюк, глухо скрежеща пряжками ремней. Кажется, я видел подобную сцену во сне: полутёмный кабинет, тихий скулёж под губами, мои собственные сбивчивые вдохи и пустое Министерство, где нас никто не отвлечёт… Министерство! Мерлин, я успел забыть, что мы, так-то, всё ещё на работе. И ещё я вспомнил, что именно оборвало тот прекрасный сон на самой интересной ноте – Людовик Бэгмен, внезапно ворвавшийся в дверь верхом на хвостороге. Этот дьявол меня из-под земли достанет, если будет нужно… да и ради шутки, думаю, тоже достанет. Так или иначе, первая здравая мысль, пришедшая в мою голову, засела там же, точно клещ – здесь небезопасно. Большая часть сотрудников разошлась по домам, да и главы отделов, скорее всего, тоже… но мракоборцы патрулируют всё здание раз в три часа, проверяя все кабинеты и даже туалеты. Будет крайне неловко, если в самый разгар нашего «разбора отношений» какой-нибудь Брутствер или того хуже – Тонкс – решит проверить, почему это у меня после восьми часов до сих пор горит свет. Нужно придумать что-то получше. Нужно место, где нас не прервут. Нужно… Ну конечно. Ответ пришёл сам собой. Уизли прерывисто вдохнул, когда я наконец-то перестал терзать его покрасневшие губы, и распахнул веки, одарив меня восхищённо блестящим взглядом, а я же стиснул его крепче в объятиях, прижав к себе до хрипа, и, зажмурившись, крутанулся на месте. Черты кабинета размылись в водовороте цветов, и на секунду грудь сдавило, как в прессе. Юноша, ощутив, что опора пропала из-под его ягодиц, сильнее вцепился в мою шею и, кажется, оставил пару неглубоких царапин под воротником. Через мгновенье всё прекратилось, и я смог, глотнув кислорода, открыть глаза и оценить пункт прибытия. Моя спальня. Холодная, стерильная, как кабинет хирурга, и пустая… была пустая. Бледные обои с извилистым сапфировым, почти чёрным цветочным узором, мебель, приставленная к стенам – шкаф, комод, пара кресел и письменный стол, – большие арочные окна, из которых открывается прелестный вид на двор, и двуспальная кровать точно посреди комнаты. Бельё так же – дымчато-синее, идеально заправленное и выглаженное, без единой складочки. Надеюсь, таковым ему быть осталось недолго. За стеклом уже темно – лишь высокие тощие ели шатаются под ветром, потряхивая колючими ветвями на фоне стремительно чернеющего неба и проступивших редких звёзд. Мне не пришлось даже щёлкать пальцами, серебряная люстра, висящая под высоким потолком, и ажурные лампы на прикроватных тумбочках тут же вспыхнули тёплым светом возникших из ниоткуда огоньков, развеяв мглу. Я коротко встряхнул головой, сбросив послетрансгрессионное оцепенение, и окинул взглядом юношу в своих руках. Тот абсолютно цел. Лишь растерянно озирается по сторонам, как потерянный котёнок. Пусть ему здесь понравится… Осмотрел себя – хоть это было мне уже не важно – и заметил, что кусок моей мантии оказался срезан, будто серпом, чётко под углом, и теперь мой строгий рабочий плащ напоминал скорее ассиметричную юбку. Вместе с этим отсутствовал и кусок штанины… ну… вернее не «отсутствовал», а волочился по полу, будто пару лоскутов надорвала какая-то дворняга. Видимо, я плохо сконцентрировался на собственной одежде, и её от меня слегка отщепило… Ну и плевать – в шкафу ещё десяток мантий и десяток брюк. Боли не было – значит, все конечности на месте, а ткань мне сейчас будет даже лишней. Важнее другое – я украл его. Я похитил собственного сотрудника прямо из Министерства – из обители порядка! Это абсолютно незаконно, неправильно, совершенно дико… но до чего же будоражит! Никогда в своей жизни я не нарушал закон: не воровал и маленькую оливку с дерева, не дрался даже в школе, никаких воспитательных бесед с мракоборцами на моей памяти – ни единого промаха, блистательно чистая репутация идеального человека. Ни разу я не жалел о своей «правильности», никогда не думал увязаться за однокурсниками в полуночный побег или ввязаться в передрягу, после которой виновники днями напролёт драили котлы… но сейчас, и мне стыдно в этом признаться, я осознал, в чём вся сладость нарушений. Мандраж, ползущий по пальцам, щекотка по кишечнику, будто рой бабочек бушует в животе, и это трепетное осознание своей вседозволенности – прочь оковы с запястий, долой цепи с горла! Я могу всё! Всё, что захочу. И я знаю, чего я хочу. – Ты останешься?... – спросил я в порыве какой-то юношеской эйфории, и тут же мысленно отвесил себе подзатыльник, спустившись на землю. Что за вопрос, ещё и с такой слезливой интонацией? У Персиваля есть работа, и у меня есть работа, и мы сбежали из Министерства, даже не отметившись! К тому же, у юноши есть семья, которая точно забеспокоится, если он не вернётся домой в положенное время! Что подумает Артур, если решит зайти в мой кабинет, чтобы спросить, где пропадает его сын, и обнаружит – вернее, не обнаружит ни его, ни меня… – Д-д-да… – заикаясь, кивнул Уизли, прервав моё мысленное самобичевание. Я воззрился на него непонимающе – разве он не должен был предъявить мне за нарушение Устава и потребовать вернуть его обратно в Министерство, как полагает прилежному сотруднику? – но когда тот нервно поправил чуть съехавшие очки, ответив мне смущённым взглядом из-под рыжих ресниц, все приличия моментально вылетели из головы. За пару шагов я достиг кровати и, любовно чмокнув юношу в макушку, легко швырнул его сверху на громоздкие перины. Уизли растерянно оглядел одеяло, на которое приземлился, а я, парой неестественно для себя неуклюжих движений сбросив туфли и рваную мантию, присоединился к нему. Мерлин милосердный, я уж и не вспомню, когда в последний раз ощущал себя несуразным студентом, что впервые дорвался до секса… Кусок ткани с шеи, который я, считай, стянул с юноши через голову, сбив очки, тут же полетел в сторону, а вот с остальной одеждой оказалось сложнее – пальцы не слушались, никак не подцепляя чёртовы пуговицы. Персиваль к этому времени, решивший тоже не бревном лежать, уже успел в ответ аккуратно развязать мой галстук, заботливо отложив его на подушку рядом, и умудрился ослабить несколько пуговиц на моём воротнике – вероятно, чтобы мне было легче дышать (и это оказалось очень кстати) – хотя он нервничал не меньше меня! На шестой попытке отодрать грёбаную пуговицу, я просто вцепился в лацканы пиджака и с силой дёрнул в стороны. Ткань с треском разошлась по швам, и виновники моей ярости звонко запрыгали по полу, как попрыгунчики. Ай, да чёрт с ними! Я куплю ему новую одежду. Теперь-то я имею право делать Персивалю настоящие подарки, а не перебиваться жалкими комментариями «Хорошая работа» и «Молодец»… Осознав, что я точно так же разберусь и с рубашкой, если доберусь до неё, юноша мягко оттолкнул мои руки и сам взялся за пуговицы, мельком поглядывая на меня, чтобы оценить реакцию. А я был благодарен, и, позволив Персивалю копаться с верхней одеждой, сполз чуть ниже, подцепив пальцами самое главное – штаны. Пряжку ремня постигла та же участь, что и пуговицы, и я торопливо стащил брюки и бельё с худых бёдер. И вот, последние куски ткани безвольно опали на ковёр, а я отстранился, едва не свалившись с постели, чтобы полюбоваться представшей перед моим взором картиной. Перси (теперь ведь я могу так его звать?), покраснев ещё ярче, тут же подтянул ноги под себя, стыдливо прикрыв ими пах, устроившись полу-боком, предплечьем постарался прикрыть грудь, попутно поддерживая себя в едва устойчивом положении лишь второй рукой, которой опирался на матрас, и уставился на меня снизу вверх своими блестящими небесно-голубыми глазами. Это даже напомнило мне те игривые позы, какие занимали пышногрудые волшебницы в журналах, что активно старался подсунуть мне Людовик. Но если там девицы вели себя нарочито развратно, и я на это лишь презрительно фыркал, запихивая толстые журналы в мусорку, то Персиваль – скромный, воспитанный и до жути смущённый, в такой отчаянно защитной позе – вызывал только желание смотреть… и трогать, конечно. Думаю, стоит позволить ему остаться хотя бы в носках, чтобы он не чувствовал себя «слишком» голым (по сути, это будет лишь иллюзия прикрытия, ведь всё самое главное мне чудесно видно… но тем не менее). Оказалось, что веснушки покрывали не только его переносицу и щёки, а огромную часть тела – россыпь на груди и плечах, ещё немного на локтях и передней стороне бёдер, чуть выше паха, и на ягодицах тоже. Персиваль стыдливо сжался под моим взглядом, прикусив губу и уведя глаза в сторону окна, по-наивному комично сделав вид, что рассматривает вечернюю тьму за стеклом – может, боится обнаружить отвращение на моём лице? – а меня потрясывало, как в лихорадке, от вожделения и гордости. Гордости, что это всё – моё. Каждый сантиметр кожи. Каждый волосок. Каждая веснушка… Ну ладно, может, с этим заявлением я слегка перегнул, но Уизли даже не пытался сопротивляться или заявлять права на собственное тело – значит, я могу с чистой душой продолжать. Налюбовавшись достаточно, чтобы утихомирить дрожь в пальцах, я придвинулся поближе и аккуратно схватил Персиваля за лодыжку, притянув его к себе. Тот кротко пискнул от неожиданности, едва удержавшись в устойчивом положении, и тут же заткнул рот ладонью, видимо, решив, что прятать грудь уже бесполезно, а вот контролировать собственные звуки – очень даже важно. Я, невольно усмехнувшись на выдохе, повёл вереницу поцелуев от колена по передней стороне голени. Перси, кораллово-красный от стыда, наблюдал за мной, прикрыв губы, и шокировано моргал – видимо, не ожидал настолько страстного – возможно, даже слегка одержимого – жеста от своего обычно отстранённого начальника. Да я и сам от себя такого не ожидал, но поделать ничего не мог. Заставил его вскинуть ногу вверх, как в йоге (благо, врождённая гибкость позволяла ему такое движение), а сам нырнул под нею, устроившись между его бёдер. Юноша рефлекторно обвил ногами мои плечи, непроизвольно притянув моё лицо ближе к своему паху. Так даже лучше. Он, испуганно втянув воздух носом, громко шмыгнул, осознав дерзость своего поступка, а я, нехотя оторвав взгляд от его великолепных голубых глаз, воззрился на зрелище перед собой. Ох, у него и здесь веснушки вместе с огненно-рыжим всполохом кудрей. Очаровательно. Дрожащая рука Персиваля, на которую тот опирался, предательски ослабла, заскользив по шелковистой простыне, и бросила того на спину, когда я уткнулся носом в рыжий бурьян и бесстыдно вдохнул его запах: мускусный, тёплый, с нотками, кажется, ванильного геля. Я даже не удивлён, что он заботится о своей гигиене так же внимательно, как об отчётах. Конечно же, я не хотел обделять вниманием самое главное в сегодняшней программе, но, увы, мне не хватило времени к нему приласкаться – Уизли откинул голову назад, что-то слезливо промычав в ладонь. Подрагивающие бёдра напряглись и буквально зажали мою голову, точно пса между двумя диванными подушками. Я выдохнул в разгорячённую кожу. Значит, сюда лезть ещё рано… Ну ничего, я скоро к этому вернусь. А пока что, взявшись за стройные ноги в области под коленями, я, может, с чуть излишней силой заставил их выпустить меня из захвата – юноша не сильно сопротивлялся. Перси выгнулся тетивой лука, натянувшись, как струна, стоило мне только коснуться губами его живота и повести линию влажных поцелуев выше. Мышцы пресса боязливо вжались в тело, спасаясь от щекотки, а диафрагма втянулась под рёбра, разом вытолкав воздух из молодых лёгких с характерным скулящим звуком из-под кисти. Я подольше задержался на груди, позволяя себе обводить яркие веснушки языком. Снизу вверх провёл ладонями по дрожащему телу, притормозив на выпирающих рёбрах. Не смог сдержать улыбку, ощущая, как под подушечками правой руки бешено колотится сердце – как у загнанного кролика. Должно быть, для Персиваля этот опыт настолько же животрепещущ, как для меня… Не хочу врать, что ожидал подобной реакции – я полагал, что у такого чудесного юноши должен был быть целый гарем в школьные годы, и что ему не будет разницы, на одного партнёра больше, на одного партнёра меньше… но нет. Сердцееды не реагируют на простые прикосновения таким образом, и не поддаются настолько легко. Неужели для него этот раз будет первым? Трудно поверить, что за таким дивом ни разу не ухлёстывали, но его поведение говорит само за себя. Персиваль продолжал держать свою длинную хрупкую – как у журавля – шею совершенно открытой, затуманенным взглядом из-под прищуренных век буравя изголовье кровати, и я с радостью счёл это за приглашение, впившись губами в кожу. Кадык нервно дёрнулся под моим языком, а затем задрожал. – С-сэр… – проскулил Перси едва слышно, и тут же сорвался в сиплый стон, когда я переместил свои губы на бьющуюся жилку сонной артерии. Я не собирался кусаться – не хочу опускаться до такой дикости – но след оставлю. Багровый, тут же налившийся кровью отпечаток на бледном холсте. Удивительно, но именно аристократично-светлая кожа легче всего поддаётся подобным ласкам… Сознание на мгновенье помутилось, и очнулся я лишь тогда, когда юноша заизвивался подо мной, не сдерживая скулёж, а на его шее проступила ещё тройка таких же следов. Не забывайся, Бартемиус, не забывайся… Оторвавшись от многострадального горла, я возвысился над Перси, пока тот рвано отдыхивался, глотая воздух, и перехватил его руку до того, как тот успел снова себя заткнуть. На и без того светло-малиновых щеках остались красноватые следы пальцев – до такой степени отчаянно он прижимал ладонь ко рту, страшась издавать слишком громкие звуки. Он хочет помолчать? Замечательно. В таком случае, следующий поцелуй получают его набухшие губы. Персиваль без проблем позволил моему языку снова исследовать его рот, пока мои ладони, точно по собственной воле, блуждали по стройному телу, огибая мышцы, как слепой, жаждущий запомнить каждый изгиб кожи. Не удержавшись, легонько ущипнул его за бок, и юноша подскочил на месте, как ужаленный, коротко пискнув в поцелуй. Я хоть и прищурился, но продолжал наблюдать за его реакцией сквозь ресницы. Тот взглянул на меня, не отстраняясь от моих губ, щенячьими глазками, затем смущённо увёл взгляд в сторону, а когда мой язык обвил его, и вовсе зажмурился, попутно найдя в себе каплю смелости, чтобы схватить запястье моей правой руки, что уже успела снова отыскать его левую грудь и потискать незащищённый сосок. Слишком чувствительный? Что ж, хорошо. Я опустил ладонь с груди на бедро и провёл по напряжённым мышцам до колена, ощущая мелкую дрожь под веснушчатой кожей. Персиваль вздрогнул, прерывисто вздохнув, а затем – на моё удивление – обвил своими стройными ногами мою талию. Он отвечает, и это, несомненно, очень приятно… Наконец я отпустил его покрасневшие губы, позволив напиться кислородом, а сам, сгорбившись, уткнулся лбом ему в плечо. Наслаждаясь мускусным запахом покрытой потом кожи, я, забыв про всякие приличия, смазал два пальца собственной слюной и опустил руку к ягодицам юноши, миновав его пах. К моему огромному сожалению, я не был готов к такому стремительному развитию ситуации, и, увы, не покупал смазки, да и палочка моя чёрт пойми где… но заниматься подобным совсем на сухую было бы издевательством. Стоило только моим пальцам коснуться желанной точки, как сфинктер тут же панически сжался, а Уизли с ещё большей силой стиснул ноги на моём поясе в бессмысленной попытке закрыться. – Перси… – простонал я глухо, и сам удивился собственному голосу – хриплый, низкий и неприлично возбуждённый, – Прошу тебя… Я услышал, как тот шумно сглотнул, и ощутил, как дрожащие руки обвили мою шею. Его дыхание у меня над ухом – сначала сбитое и поверхностное – стало медленно приходить в норму. Как на тренировке, Персиваль вдыхал через нос и выдыхал через слегка приоткрытый рот, силясь успокоить панически трепещущее за грудиной сердце… и вскоре я обнаружил, что сопротивление моему вторжению заметно ослабло. – Спасибо… – всё так же бархатисто прошептал я, аккуратно проталкивая пальцы внутрь. Перси протяжно застонал, изогнув шею, и зажмурился, вцепившись в ткань моего пиджака на спине, как утопленник в ветку. Я ласково поцеловал багровый след на бьющейся жилке. Даже в самых наглых мечтах я не доходил до момента такого платонического доверия, и сейчас действовал скорее на каких-то совершенно низменных инстинктах, чем по разумному плану. Пальцы глубже, обратно, круговыми движениями… Если быть честным, я никогда не пробовал ничего подобного с мужчиной. Теорию читал – ради общего развития, конечно, – но опытом, к сожалению или к счастью, был обделён. По крайней мере, на этом поприще мы на равных… Персиваль слабо извивался, скуля и всхныкивая, всё так же отчаянно стараясь сохранять дыхание размеренным. Его мышцы сжимались вокруг моих пальцев, словно пытаясь выгнать, но я продолжал упрямо разминать пульсирующую мускулатуру… Наконец, давление стало слабее, а хныкающие вдохи над моим ухом переросли в более отчётливые постанывания. Я продолжал покрывать дрожащий кадык и мокрые плечи поцелуями, довольный стараниями Перси, но… не сочтите меня нарциссом, этого было недостаточно – попытайся я протиснуться в него сейчас, ничем хорошим бы это не закончилось. Поэтому, когда я смог двигать пальцами почти свободно, я добавил третий. Юноша коротко вскрикнул и, убрав одну руку с моей шеи, судорожно вцепился в одеяло под собой с такой силой, будто силился его порвать. Пусть так. Пусть так… В какой-то момент я и сам не понял, что нажал на какую-то мелкую точку внутри, отчего Перси сорвался на скулящий вой, выгнувшись в пояснице почти до хруста, и вытянулся, как струна, напрягшись всеми мышцами сразу. Я в жизни не видел подобной реакции, и, признаться, растерялся… но что-то подсказало мне, что это было не от боли. Вновь отыскав эту «кнопку», что оказалась едва прощупываемым бугорком, я намеренно стал поглаживать и тыкать в неё, краем глаза косясь на выражение лица возлюбленного… и, о, посмотреть там было на что: покраснели даже уши, он жмурился, отчаянно глотая воздух ртом, как рыба, и выгибал шею, будто так мог сбежать от моих касаний… – Ах! Уф… С-сэр! СЭР, П-ПРОШУ! А-АХ!- Сознание помутилось вновь, утопленное в сладких вскриках и невнятных мольбах, смысл которых, вероятно, и сам Персиваль не понимал… а затем резко вернулось в реальность, когда я ощутил, как юноша сжался, не позволив мне в очередной раз вытащить пальцы, и задохнулся от эмоций, распахнутыми, но невидящими глазами уставившись в изголовье кровати. Он выгнулся, умудрившись приподняться над постелью, и случайно ударил меня собственными бёдрами в живот. Его ладонь, что стискивала пиджак на моей спине, прошлась снизу вверх, неслабо поцарапав мою кожу даже через ткань, и вместе с тем я ощутил, как всклоченная и выбившаяся из-под ремня рубашка стала ощутимо горячее. В следующее же мгновенье тело подо мной полностью расслабилось, повалившись на матрас, словно его отключили, и на секунду я даже испугался, что Перси попросту потерял сознание от перегрузки… но его растерянное (и в какой-то мере комичное) моргание и до сих пор буравящий изголовье взгляд – удивительно ясный теперь – дал понять, что он всё ещё со мной. Отстранившись, я опустил взгляд, проверяя, всё ли в порядке… и тоже растерянно заморгал. По моей пастельно-голубой рубашке и части пиджака растекалось мокрое пятно, и, вместе с ним, вязкая белая субстанция, которую я от удивления даже не сразу опознал. Пару секунд я пялился на свою испачканную одежду… а затем из моего горла вырвался невольный нервный смешок, а в груди приятно кольнула гордость за самого себя. Мне ли не знать, сколько сил порой надо приложить, чтобы добиться оргазма, при этом даже не касаясь половых органов… и, думаю, я могу понимать это пятно как своё достижение. Персиваль же, однако, моего оптимизма не разделял – выглядел он так, будто уже всерьёз раздумывал, в какой конец света бежать от позора… Я чмокнул его в щёку, заставив, наконец, отстать от созерцания кровати и поднять шокированный взгляд на меня. – Прекрасно выглядишь... – с трудом подавляя рвущийся из груди смех, прохрипел я и легонько потрепал юношу по взъерошенным кудрям свободной рукой. Тот, взмыленный, моргнул ещё пару раз, словно не сразу поняв мои слова… а затем неуклюже улыбнулся и истерично захихикал, смущённо прикрыв глаза ладонью. – П-простите… я п-пр… просто… п-простите… – скулил он, перебиваясь хныкающими смешками. – Я сочту это за комплимент… – ответил я, так и не поняв, за что именно он просит прощения, а затем, когда тот таки взглянул на меня сквозь щели между пальцами, игриво подмигнул, – если позволишь. Теперь Персиваль сорвался на настоящий визгливый смех, выгнувшись в спине и закрыв лицо обеими руками. Я почти никогда не слышал, как он смеётся. Имею в виду, по-настоящему. Несколько раз он кротко посмеивался, когда я выдавал несмешную шутку в разговоре с коллегами, но тогда это было скорее проявлением банальной вежливости, нежели правдивым весельем... Сейчас же он гоготал, дрожа всем телом и совершенно забыв про собственную наготу. Конечно, я не мог не наслаждаться этим видом… но всё же непроизвольно зажмурился, втянув воздух сквозь стиснутые зубы, когда его бедро в очередной ненамеренной судороге прижалось к моему паху. Ах, я почти забыл про это… Мой собственный член уже давно упирался в промежность брюк, напоминая о себе слабым жжением в точках соприкосновения кожи и ткани. Я старался игнорировать это, отдавая предпочтительное внимание Персивалю – я ведь не животное, чтобы думать только о себе – но сейчас, когда трение стало ощутимо болезненным, и любое движение отдавалось неприятным зудом, боюсь, игнорирование очевидного чести мне не сделает… Наконец, Перси успокоился, расслабленно улёгшись на одеяле и убрав ладони со своего ярко-красного лица. Заметив, как я невольно поморщился, он опустил взгляд… и на секунду затих. – О-ох!... – протянул он, осознав ситуацию, а затем заелозил на месте, – д-да, я… уф… с-секунду, сэр… Юноша, неуклюже перебирая пропитанные потом ткани, устроился поудобнее, на удивление предусмотрительно подложив первую попавшуюся подушку себе под копчик, и обвил ногами мои бёдра, услужливо заняв необходимое положение. – Э-э… так п-правильно?... – он выжидающе взглянул на меня снизу вверх – будто ждал замечаний по отчёту – рефлекторно подняв одну ладонь к лицу и потеребив воздух в поисках оправы отсутствующих очков. Я и не заметил, в какой момент одна из его визитных карточек слетела на пол, оставшись одиноко валяться где-то в куче мятой одежды. – Да… – коротко ответил я, ещё раз поцеловав его в щёку. Итак, антракт окончен, пришло время второго акта… Нехотя отпрянув, я парой неуклюжих движений стянул с себя мятый пиджак, отбросив его к подножью кровати, и дёрнул воротник рубашки, открывая мокрые ключицы. В коконе всех этих чванных одежд мне было крайне затруднительно даже дышать, что уж говорить об исполнении того, чем полнились мои мысли последние… полчаса? Час? Неважно. Проходясь по ткани брюк в попытке подцепить ремешок, мои пальцы нащупали выпуклость в кармане – волшебная палочка. Я даже не помню, когда её туда запихал… но эта находка оказалась очень кстати. Выудил палочку из брюк и наотмашь махнул в сторону окна – шпингалеты вылетели из замков, и окна с дребезжанием распахнулись, впустив в душную комнату чистый вечерний воздух. Сквозняк закользил по полу, ощупывая новые территории извилистыми лапами, как слепой енот, и тут же ловко забрался на кровать, игриво огладив оголённую кожу – мою, и Персиваля. Юноша покрылся мурашками, подтянув всклоченное одеяло плотнее к себе. Знаю, прохладно… но это ненадолго. Прикрыв глаза и сделав глубокий вдох – первый за весь этот удушающий шторм – я ощутил освежающую трезвость и приятную ясность головы. Горестный опыт моих излишне говорливых коллег – в частности, того же Людовика, что однажды умудрился сломать себе половой орган, решив заняться сексом после двух бутылок огненного виски (и посчитал обеденный перерыв прекрасным моментом мне об этом поведать) – крайне убедительно приучил меня, что к «откровениям» стоит приступать, будучи исключительно в здравом уме и полной осознанности. Выдох. Всё ещё держа глаза расслабленно закрытыми, я вслепую ловко откинул язычок ремня и, вытянув ленту из шлёвок, медленно стянул брюки, морщась от жжения в паху. Когда и у меня волосы по телу встали дыбом, а рваный пульс отозвался «прострелом» внизу живота, я медленно раскрыл веки, сам не понимая, отчего вдруг тревога закопошилась в кишках. Никто не делил со мной постель последние, кажется, пятнадцать лет(4), и, если позволите быть честным, после настолько длительного воздержания – без какого-либо интимного внимания и чужого тепла – моя сексуальная самооценка оказалась неслабо подорвана… и понял я это только сейчас, когда в мозгу заметались, точно шершни, всевозможные не ободряющие мысли. «А если я окажусь ему противен? Если он не захочет продолжать? Я стар, явно не в форме…» – с этими мыслями я боязливо воззрился на Перси и замер, успев лишь слегка приспустить брюки с бельём, чтобы больно жгущая эрекция показалась наружу, напряжённо ожидая хоть какой-нибудь оценки – как студент-двоечник перед профессором. Взгляд Персиваля, разумеется, оказался приклеен к моему члену, что беспардонно подрагивал над его животом в такт бешеному пульсу. Секунды, которые он с нечитаемым выражением лица смотрел, не моргая, показались мучительной вечностью, прежде чем он, наконец, не взглянул на меня… и я узрел в его блестящих глазах то же благоговейное восхищение, какое наблюдал изо дня в день до этого. На этот раз волна возбуждения прокатилась снизу вверх, ударив в голову, точно гонгом, лишив меня всяких осознанных мыслей. Я отпустил ремешок, позволив брюкам сползти до конца, и, склонившись над юношей, снова впился в его губы с такой звериной жаждой, какую сам за собой заподозрить бы не посмел. Тот ответил, потянувшись ко мне, словно кот, и я с радостью впутал одну свою ладонь в его растрёпанные мокрые кудри. Второй опирался на матрас, до треска ткани сжимая тонкую простыню. Не могу вспомнить, когда в последний раз я вёл себя до такой степени вожделенно – как животное в период спаривания – и желал кого-либо настолько сильно, до дрожи в каждом органе и потери понимания, кто я и где нахожусь. Мир сжался до размеров этой кровати, и мне было тесно… но теснота давила не снаружи – там жар чужого тела и вьющийся холодный ветер с запахом мокрой хвои, – а изнутри. Всё моё нутро рвалось наружу голодным зверем и рыдало, неспособное прорваться через смертную плоть… Кажется, впервые я ощутил это неописуемое явление в первую брачную ночь со своей женой. Белоснежное пышное платье, золотое кольцо, так непривычно сжимающее безымянный палец, и аккуратное, почти модельное тело, скрытое под сотней слоёв чёртовых кружев. Я копался в них, как псина рассыпчатой земле, ищущая свою запрятанную сладкую кость, когда меня накрыла та же волна всепоглощающей первобытной дикости, смешанной с чем-то сакральным… Вспоминая сейчас, мне кажется, Агнес(5) и Персиваль в чём-то схожи. Небесно-голубые глаза, смотрящие на меня с любовью большей, чем я когда-либо заслуживал; хрупкие формы, напоминавшие древние вазы, до которых боишься дотронуться; и веснушки… Когда Перси стал нервно дёргать рукава моей рубашки, задыхаясь, я послушно отстранился, жадно оглядывая его с головы до ног ещё разок. Кажется, всего за несколько минут он стал в разы прекраснее, чем был – на шее уже потемнели оставленные мною пятна; ярко-малиновый румянец сполз на плечи и даже грудь; пот стекал крупными каплями по коже, отблёскивая в свете люстры, словно россыпи кристаллов. Великолепие во всём его физическом существе… Возлюбленный подо мной судорожно отдыхивался, глубоко дыша. Его взгляд то и дело метался к моему паху, но тут же поднимался к лицу, будто надеясь, что я не замечу этих «переглядок». Впрочем, пущай смотрит. Я тоже на него посмотрю, пусть даст мне всего минутку. Я сел на пятки, стоя на коленях, и распрямил спину, позволив своим ладоням пройтись по уже изученным маршрутам – хрупкие плечи, аккуратная грудь, дрожащий под лаской живот, очерченные бёдра и, наконец, колени, что венчали мои бока. Персиваль податливо позволил мне закинуть одну его ногу мне на плечо – такая поза будет удобнее, да и ракурс краше – и приткнуться горячей эрекцией к сфинктеру. Он всё ещё инстинктивно сжимался, но уже не так уверенно, как в начале, и это заставило меня беззлобно ухмыльнуться. Значит, проблем быть не должно… Вспомнив, что палочка всё ещё у меня в руке – по мышечной памяти я сжимал её между пальцами, чтобы не выронить, – я встряхнул рукой, прогоняя возбуждённый мандраж с пальцев, и опустил её кончик к месту соприкосновения тел. С трудом выудив из памяти необходимо заклятье, пробормотал его себе под нос срывающимся шёпотом и с облегчением выдохнул, ощутив, как бледная веснушчатая кожа покрылась приятно прохладной скользкой субстанцией. Да, магия и в такой ситуации поможет. Большую часть своей жизни я был ярым сторонником мнения, что магию можно использовать только для работы и созидания, а не всякого рода глупых и похотливых развлечений… но с другой стороны, чем это – не созидание? Ладони Перси скользили по перинам вокруг, ища, за что ухватиться: одеяло – неустойчивое, простыня – слишком тонкая, к ней нет доверия, а края подушек предательски выскальзывают из пальцев. И я услужливо подставил ему опору – свои руки, которыми опёрся на матрас, отшвырнув палочку куда-то следом за одеждой. Обхватив мои предплечья, как лестничные перила, он опустил взгляд вниз… и тут же увёл его в сторону окна, прикусив губу и вжав затылок в подушку. Теперь моя очередь смотреть на него. Его член – такой же аккуратный и хрупкий на вид, как всё остальное тело, уже чуть успокоенный первым оргазмом, но всё ещё гордо стоящий, истекал прозрачными и светло-кремовыми капельками, походя на изящную рукотворную свечу. (Интересно, за какую сумму свечной мастер из Косого Переулка согласиться сделать копию этого чуда? Тьфу, не отвлекайся). У меня появилось непреодолимое желание приласкать его, чтобы мой оленёнок снова взглянул на меня своими блестящими от стыда и восхищения глазами… но это будет чуть позже. Первостепенно – моя собственная половая система болезненно выла разгоняемой по ней кипящей кровью, и я уверен, что сделаю под собой лужу из собственной смазки, если сейчас же не найду ей пристанища… Но кроме того – я нехотя отлепил взгляд от укрытого рыжим бурьяном паха и взглянул на ярко-багровое лицо – я желаю увидеть его реакцию, когда окажусь внутри. А он лежал, откинув голову на подушку и смущённо отвернувшись… но всё равно краем глаза косился на меня. Замечательно. Я продвинулся чуть вперёд, давя на чувствительное колечко мышц, и с трудом сдержал порыв удовлетворённо прикрыть глаза, как кот, прощупав головкой члена уже ощутимое тепло, трепещущее за краем сфинктера. Персиваль тут же зажмурился и глубоко вдохнул, до побеления стиснув пальцы на моих запястьях – словно ребёнок перед уколом. Я сдвинулся ещё всего на пару сантиметров дальше – сопротивление тела, отчаянно пытающегося подавить вторжение, смехотворно слабело с каждым миллиметром, превращаясь лишь в слабые подрагивания мельчайших мышц… и вдруг, в удачный промежуток расслабления, я смог таки протолкнуться внутрь. Совсем немножко – сантиметров семь, не больше – но и этого хватило, чтобы перед глазами брызнули искры – и у меня, и у Перси. Жарко. Тесно. Тесно и жарко – все прочие прилагательные в голове померкли, как звёзды в рассветном небе. Казалось, что в это мгновенье у меня онемело всё, кроме промежности. Только ею я мог ощущать, и только её сигналы воспринимал. Персиваль, вздрогнув подо мной всем телом, на секунду широко распахнул глаза – в них я заметил мокрый блеск, – прерывисто вдохнув, а затем, зажмурившись снова, издал протяжный стон, выгнувшись в пояснице. Он попытался что-то сказать, но с его слабо дрожащих губ слетело лишь неопределённое «Ах-х-ам-м…», что могло быть как звуковым выражением удовольствия… так и боли. Я не необразованный кретин, друзья. Природа не предназначала анальное отверстие для половых актов, в отличие от женского влагалища. По изначальной задумке, туда ничто и ни при каких обстоятельствах не должно было проникать… но, справедливости ради, мускулатура кишечника отличается своей невероятной гибкостью и способностью растягиваться до удивительных размеров, и если правильно её подготовить – а я так и сделал – то травм и чрезмерной боли спокойно можно избежать. Остаточная боль, что в любом случае будет присутствовать из-за растяжения мышц и трения инородного тела о стенки кишечника, при, опять же, правильной подготовке и достаточной длительности прелюдий будет полностью или по большей мере заглушена приливом возбуждения и, в конечном счёте, перерастёт в «приятную» боль, что будет лишь ещё больше подстёгивать на продолжение полового акта. Как я уже говорил, я изучал теорию. …Но теперь сомневаюсь, что от неё будет толк, когда я даже себя едва осознать способен в этом водовороте непонятных для себя чувств, не говоря уже о том, чтобы припомнить что-то из магловских журналов… На низменном инстинкте я продолжил проталкиваться глубже, наслаждаясь скулежом и постанываниями, вылетающими из зацелованного горла. Персиваль, всё на тех же инстинктах, пытался закрыться – сжать колени, отодвинуться, извиваясь – но, как я и хотел, раскрытая поза не позволяла ему менять положение. Когда я протиснулся наполовину, его ладони судорожно переместились с моих запястий на плечи, вцепившись пальцами в тонкую ткань до треска швов. Итак, теперь мои руки свободны… но эту возможность отложу на потом. Сейчас же я, поверхностно дыша от всепоглощающего возбуждения, что не гасилось даже сквозняком, склонялся вперёд, нависая над покрасневшим и мокрым Перси и пошире открывая себе путь к его сердцу… или, по крайней мере, к тому месту, откуда исходил этот дикий, влекущий меня жар. Любопытно, от кого он унаследовал такую почти девичью гибкость? Точно не от отца… хотя, кто знает, как он выглядел в молодости? Я не смог сдержать сдавленного стона – почти рыка – когда весь мой жалобно пульсирующий член – 18 сантиметров, прошу заметить, – оказался окружён горячей спазмированной мускулатурой. Персиваль же издал болезненный звук – что-то среднее между вскриком и хрипом – и вцепился в мой воротник, как в собачий ошейник. Невидящим взглядом он, сонно щурясь, смотрел в потолок – вероятно, от избытка испытанных впервые чувств и прилива адреналина у него потемнело перед глазами – время от времени смаргивая слетающие с рыжих ресниц слезинки. Я заставил себя замереть на месте, наблюдая за тем, как быстро вздымается и сжимается его грудная клетка, и ещё раз с огромным трудом вдохнуть полные лёгкие отрезвляющей прохлады, стиснув зубы. Я не мог быть уверен, от чего именно он плачет – от возбуждения или от боли – значит, не имел права торопиться… пусть и сдерживание себя в уздах тратило внушительную часть моих моральных сил. Переместив одну ладонь повыше, чтобы уровнять центр тяжести, я опёрся на неё, убрав вторую с простыни и уведя вниз по молодому разгорячённому телу. Не сводя глаз с обливающегося потом и редкими слезами лица Перси, я вслепую нащупал его мошонку и подхватил её в ладонь, ожидая реакции. Юноша не заставил меня долго ждать – резко вздрогнул, широко распахнув глаза, как от удара током, в мгновенье покрылся очередной волной мурашек и вскинул на меня растерянно-непонимающий взгляд, а затем глянул вниз, забыв даже про собственное смущение. Яички – крайне недооценённый орган мужской половой системы, на самом деле. Для умелых рук это настоящее сокровище – небольшие, легкодоступные, и при этом очень чувствительные… и в той же мере хрупкие. Мало кто это замечает, но если приглядеться к окружающим, можно заметить, что некоторые мужчины опускаются на сиденья боязливо медленно, наклоняясь вперёд. Оно и понятно – если один раз случайно сядешь на собственную мошонку, вовек этой боли не забудешь. По той же причине мужчины очень осмотрительны в плане того, в чьи руки доверять свои яички. – С-сэр! – сипло пискнул Персиваль, наконец-то осознав, что произошло. Он убрал одну ладонь с моего воротника и попытался перехватить моё запястье… но смог дотянуться только до ткани рукава и слабо стиснуть её в пальцах. Впрочем, не то чтобы это помешало мне продолжить. Я осторожно сжал мошонку в ладони, вырвав из горла её владельца ещё один сдавленный стон, и ласково провёл большим пальцем по шву(6). Перси шмыгнул, предприняв ещё одну жалкую попытку вывернуться из захвата. Безрезультатно. Продолжая тискать чувствительный мешочек в ладони, я позволил себе совершить короткий толчок, выйдя из горячего тела подо мной на пару-тройку сантиметров, а затем тут же вогнавшись внутрь снова. Юноша коротко проскулил, как щенок, и откинул затылок на подушку, выпустив мой рукав из ослабевших пальцев. Его мошонка сжалась в отчаянной попытке сбежать от прикосновений, но почти моментально расслабилась вновь. Подушечками я ощущал бешеный пульс, бьющийся в маленьких капиллярах и венах, таящихся под молочной кожей, и почти мог прощупать, как сокращаются внутри уязвимые яички. Слёзы всё так же вереницами стекали по ярко-малиновым веснушчатым щекам, но на прелестном лице не было страдания – только жгучий стыд и плохо скрываемое блаженство. Он выглядел таким невинно-неопытным, что я вновь ощутил нарастающее болезненное жжение в паху. Моя эрекция уже была внутри него, принятая и согретая, но этого было недостаточно. Я слишком долго ждал. Слишком долго терпел… Будто по собственной воле мои бёдра начали двигаться, встраиваясь в приятный ритм и наращивая темп, пока тесное, мокрое и такое вожделенное молодое тело беспомощно выгибалось под моей тенью, в очередной раз заставляя меня восхищённо созерцать гибкость разгорячённых мышц, ходящих ходуном под тонкой кожей. После, кажется, пятого толчка очерченные колени мелко затряслись, что только сильнее подстегнуло меня вбиваться вглубь с ещё большей страстью, лишь бы лицезреть эти очаровательные проявления слабости и позволять своей гордыне свободно пировать внутри грудной клетки – это всё из-за меня. Дрожь, рваные мольбы, багровый румянец и блестящие слёзы – всё из-за меня… Огненные кудри метались по подушке, точно львиная грива – взлохмаченные, влажные и душистые. Я многое бы отдал, чтобы Персиваль вообще никогда не использовал чёртов лак и позволял своим локонам пушиться, как им вздумается… Пока я фантазировал об этом образе – юноша в угрюмых мраморных стенах Министерства, взмыленный и растрёпанный, смущённо поправляющий очки и обиженно дующий губки – моё тело успело нарастить нетерпеливый, почти звериный такт, наслаждаясь жаром шелковистых внутренностей и совершенной покорностью героя моих мечтаний. Сопротивление мышц быстро сошло на нет, и я мог свободно двигаться, как мне вздумается. А думалось мне многое… Кажется, прошла целая вечность, заполненная только скулящими стонами и влажными шлепками, перед тем, как давно забытое мною чувство начало подниматься из глубин сознания и медленно опускаться вниз, скользя по венам и нервным окончаниям. На секунду я судорожно задохнулся, когда огненный шар – точно маленькое солнце – прошёлся вдоль позвоночника, задевая лучами лёгкие, а затем, спустившись в брюшину, пощекотал кольца кишечника. Теперь я тоже трясся, как осиновый лист – руки слабо дрожали, грозя подкоситься и бросить меня сверху на возлюбленного; губы пересохли, и я безрезультатно смачивал их онемевшим языком; кажется, внутренности тоже трусило. Как во сне, я выпустил мошонку Персиваля из ладони, заставив того коротко шмыгнуть, и крепко взялся за его пульсирующий член. Мне не понадобилось даже водить по нему пальцами – касания было достаточно, и горячая мускулатура сжалась вокруг моей эрекции, отчего жар пылающей в животе звезды усилился в разы. Теперь это чувство скользнуло ещё ниже, и в паху всё сжалось нестерпимо тугим узлом. Я так близко, спустя столько лет, я наконец-то так близко… Ещё несколько толчков… Яркая вспышка взорвалась внутри зрачков внезапно, ударив электрическим разрядом в мозг и прокатившись волной по всему телу до самых кончиков пальцев. В низу брюшины стало ужасно горячо, затем щекотно, и, наконец, свободно – тугой узел разорвался, и я излился внутрь зажатого тела прерывистыми экстатными спазмами, будто это был мой первый в жизни оргазм. В глазах на секунду потемнело, и мне померещилось, что эта прекрасная истома – блаженная настолько, что я перестал дышать, боле не испытывая в этом потребности – длилась несколько часов, когда, наконец, мои яички опустели, и я смог рвано глотнуть кислорода. Персиваль кончил вместе со мной – гораздо скуднее, чем в первый раз, но с такой же силой сжавшись и красиво выгнув поясницу и шею, как лебедь. Когда я понял, что начинаю заваливаться вперёд, дрожащими руками схватился за изголовье кровати, чтобы не упасть на Персиваля сверху. Аккуратно убрал со своего плеча его ногу – тот сразу обвил мои бёдра, скорее на рефлексе, чем осознанно, – и только после этого я умудрился занять полу-лежачую позу, опираясь на матрас только локтями, чтобы не давить слишком сильно. Уткнувшись лицом в покрытую фиолетовыми синяками шею, я закрыл глаза, не в силах бороться с внезапно накатившей сонливостью, и позволил себе просто побыть в таком положении минуту… две… может, пять. Обычно я быстро приходил в себя и мог спокойно браться за отчёты уже через двадцать минут после любовного акта… но, боюсь, теперь документов мне не видать до самого утра. Перси лежал, дрожа, кажется, всеми мышцами сразу, и продолжал отчаянно сжимать мой член своими внутренностями, словно боясь выпустить меня на свободу. Не то чтобы я был против… но я ведь не могу уснуть в таком положении, невзирая на то, как сильно мне этого хочется. Пролежав так ещё пару минут, я дождался, пока юноша немного расслабится – по крайней мере, достаточно, чтобы я смог выбраться – и медленно подался назад, вытаскивая слабеющий орган из горячего тела. Персиваль тихо заскулил, лениво прогнувшись в пояснице, и сжался снова. Впрочем, безрезультатно – белые скользкие капли всё равно потекли по трясущимся бёдрам, собираясь в лужицу под копчиком. Примеси крови не было – значит, всё хорошо. Пах всё ещё жгло, но теперь это не причиняло боли, а лишь служило довольно ярким напоминанием о произошедшем… но в этом не было такой уж серьёзной потребности: спасибо Мерлину, что во времена моей судейской карьеры мне хватило мозгов раздобыть себе собственный омут памяти – он пылится где-то, кажется, в банке Гринготтс… я наведаюсь туда на днях. Обвив Персиваля руками вокруг талии, я аккуратно перекатился на другую половину кровати, расположив его голову на своей груди, и уставился в потолок, силясь собрать в кучу остатки мыслей. Итак… меня убьют. Скорее всего, меня убьют. Будет это Артур, мать Перси или его братья – особой разницы нет, ведь, думаю, любой из них захочет убить меня самым изощрённым способом, какой способен придумать маг. Круциатус? Пф-ф. Наверное, эта посредственность и рядом стоять не будет. Меня могут швырнуть в клетку к стайке мелких дракончиков, что будут обгладывать меня живьём; запереть в проклятой пирамиде, где я, наверное, рассыплюсь в прах и буду заточён там в облике безвольного призрака до конца времён; или даже добиться для меня прилюдного свидания с дементорами… но, в конце концов, я не могу не признать: оно того стоило. Каждая секунда, которую мои ладони провели на веснушчатой коже, каждый услышанный мною стон, слетевший с розовых губ, и каждая капля пота, упавшая на моё постельное бельё, окупает любые пытки. Продолжая тяжело отдыхиваться, я покосился на настенные часы. Полдвенадцатого вечера. Иногда Персиваль мог задерживаться на работе даже до часа ночи, не отправляя объяснительных писем домой – значит, у нас есть как минимум полтора часа на то, чтобы отмыться от «улик» и вернуться в Министерство, пока его семья не подняла на уши всю Британию… Тёплое сбивчатое дыхание щекотало кожу на моей груди, и я всё ещё мог слышать тихие вздохи. Одну руку Перси прижал к собственной грудине, а ладонь второй опустил на моё левое подреберье, где сейчас колотилось сердце. Он лежал, прикрыв глаза, и медленно приходил в себя – красочный румянец сполз с шеи, а на щёчках лишь слегка померк, став нежно-розовым; слёзы высохли, и напоминанием о них остались лишь тонкие блестящие дорожки… которые Персиваль, тем не менее, стёр одеялом. Наверное, он тоже с трудом борется с измученной дремотой… У нас есть всего полтора часа на сборы, но, думаю, если мы пятнадцать минут просто полежим в обнимку, мы никуда не опоздаем. … Ладно, двадцать минут… . . . Тридцать. ----------------------------