Ландыш под снегом

« Петербург, дом Арсения на Мойке. Ночь.» --- Кабинет тонул в полумраке. Единственным источником света был камин — дрова прогорели до углей, но те ещё дышали жаром, отбрасывая на стены багровые отсветы. Пахло коньяком, сигарным дымом и кожей — старые книги на полках, кресла, обитые тёмной кожей, тяжёлые портьеры на окнах. На стенах висели гравюры с батальными сценами: корабли под всеми парусами, кавалерийские атаки, карта империи с пометками. На каминной полке, среди бронзовых подсвечников, лежало наградное оружие — сабля с золотым эфесом, подарок Императрицы за турецкую кампанию. Арсений сидел в кресле у камина, вытянув ноги к огню, и смотрел на догорающие угли. Графин с коньяком стоял на столике рядом, бокал был наполовину пуст. Он не спал. Сон, странный и тревожный, с запахом ландыша и полыни, оставил после себя тяжесть в груди и смутное беспокойство, которое не получалось ни запить, ни заглушить. За окнами всё ещё падал снег — беззвучный, невесомый, укрывающий город белым саваном. В доме было тихо, только угли в камине потрескивали, оседая. Дверь распахнулась без стука. Арсений не вздрогнул — узнал шаги ещё в коридоре. Только покосился на вошедшего и снова уставился в камин. — Явился, пропащая душа. Сергей Матвиенко прошёл через комнату, даже не взглянув на хозяина. Среднего роста, крепкий, смуглый — армянская кровь давала о себе знать, — он двигался легко, почти бесшумно, несмотря на массивный мундир высокого военного чина. Живые карие глаза обежали кабинет, остановились на графине с коньяком, и на лице расплылась довольная усмешка. — Явился, — согласился он, наливая себе щедрую порцию. — А ты, я смотрю, уже начал без меня. Нехорошо, Арс. Друзей надо ждать. Он плюхнулся в кресло напротив, закинул ногу на ногу, отпил коньяка и только потом соизволил посмотреть на друга внимательно. — Ты мрачнее тучи. Что стряслось? Тётушка опять пилила? Или Оболенские козни строят? Арсений медленно покачал головой, не отрывая взгляда от углей. — Хуже. Она нашла мне суженого. Сергей поперхнулся коньяком. Закашлялся, вытирая губы рукавом мундира — жест, который в любом другом обществе сочли бы неприличным, но здесь, в этом кабинете, они позволяли себе быть собой. — Что?! — просипел он, откашлявшись. — Суженого? Ты? Арсений Попов, который клялся, что никогда не наденет брачные оковы? Который говорил, что все омеги — скучные куклы, а женщины — алчные стервы? Ты — и суженый? — Не я. Мой отец, — Арсений наконец повернул голову и посмотрел на друга. В голубых глазах не было ни веселья, ни злости — только усталость и что-то ещё, чему Сергей не сразу нашёл название. Задумчивость. Редкое для Арсения состояние. — Двадцать лет назад. Помолвка с родом Шастунов. Мелкие дворяне, поместье под Петербургом, «Отрадное» называется. У них родился омега, Антон. Мой отец и его отец были дружны и решили поженить детей. Сергей молчал, переваривая. Потом хмыкнул, покрутил бокал в пальцах. — Шастуны... Никогда не слышал. Мелкие дворяне, говоришь? Странно. Я думал, Сергей Попов дружил только с такими же князьями да генералами. А тут — какой-то Шастун из глуши. — Мне тоже странно, — Арсений потянулся к графину, плеснул себе ещё. — Но письмо отца не врёт. Тётушка показала. Почерк его. Он вытащил из внутреннего кармана сложенный листок, протянул Сергею. Тот развернул, пробежал глазами, присвистнул. — «Карты готовы, бумаги подписаны. Так мы сохраним для них будущее». Ничего себе. Что за карты? Что они затевали? — Тётушка не знает. Говорит, отец никогда не рассказывал подробностей. Но если он хотел этого брака — значит, был резон. Сергей вернул письмо, отпил коньяка, задумался. В камине с треском осело прогоревшее полено, взметнув сноп искр. — И ты поедешь? — спросил он наконец. — Поеду. Не могу отказать тётушке. Да и самому интересно. Что за тайны вёл отец? Почему эта помолвка была так важна? — А омега? — Сергей подался вперёд, в карих глазах заплясали бесенята. — Что за Антон Шастун? Тётушка описывала? Арсений помедлил. Потом нехотя, словно через силу, произнёс: — Бледный. Тонкий. Глаза ярко-зелёные — «как весенняя листва после дождя». Русые кудри, родинка на носу. Играет на фортепиано, поёт в церковном хоре. Помогает врачу с травами. Тётушка сказала — красивый, но красотой неброской, тихой. Такой, что не сразу заметишь, а заметив — не забудешь. Сергей присвистнул. — Ого. Подробное описание. Императрица хорошо подготовилась. Ну и? Ты его представлял? Арсений промолчал. Но Сергей слишком хорошо его знал, чтобы не заметить, как дрогнули ресницы, как пальцы чуть сильнее сжали бокал. — Представлял, — сам себе ответил Сергей и хохотнул. — Арс, да ты заинтригован! Не думал, что доживу до этого дня. Ледяной князь Попов заинтригован каким-то провинциальным омегой! — Я не заинтригован, — холодно отрезал Арсений. — Я выполняю волю тётушки и хочу узнать правду об отце. Омега — только предлог. — Ну-ну, — Сергей откинулся в кресле, расплываясь в ухмылке. — Конечно. Предлог. А то, что ты коньяк глушишь в одиночестве и смотришь в камин, как на смертный одр, — это тоже «предлог»? Арсений не ответил. Сергей, отсмеявшись, стал серьёзным. — Ладно, Арс. Письма отца — это не шутки. Сергей Попов был умён. Если он устроил эту помолвку и писал про какие-то карты — значит, за этим стоит что-то важное. Что-то, из-за чего он, возможно, и погиб. Арсений резко вскинул голову. В голубых глазах мелькнуло что-то острое, опасное. — Думаешь, его смерть связана с этим? — Не знаю, — Сергей пожал плечами. — Но проверить стоит. И потом, — он снова усмехнулся, но уже без насмешки, — может, этот Антон и правда окажется красавцем. Или, на худой конец, милым. А то ты совсем заледенел в своём Петербурге. Глядишь, деревенский воздух и невинный омега растопят твоё сердце. — Моё сердце не нуждается в растопке, — отрезал Арсений. — Ну да, ну да, — Сергей допил коньяк, поставил бокал на столик. — В общем, я с тобой. Арсений поднял бровь. — Я не просил. — А я и не спрашиваю разрешения, — Сергей развёл руками. — Буду твоей нянькой. И свидетелем того, как великий князь Попов будет скучать в деревне с невинным омегой. А если что — прикрою спину. Кто-то же должен следить, чтобы ты не наломал дров. Арсений долго смотрел на него. Потом уголки губ дрогнули — почти незаметно, но Сергей заметил. Это было подобие улыбки, редкое, как солнце в петербургском ноябре. — Хорошо. Выезжаем завтра на рассвете. И, Сергей... — М? — Никаких шуток про «невинного омегу» при нём. Если он ждал двадцать лет... — Арсений осёкся, не закончив фразу. Сергей посмотрел на него внимательно, но промолчал. Только кивнул. — Договорились. Завтра на рассвете. А сейчас — спать. У тебя вид, как у покойника. Он поднялся, хлопнул друга по плечу и направился к двери. У порога обернулся. — Арс. — Что? — Двадцать лет ждать... Это надо иметь либо большое сердце, либо большую глупость. Надеюсь, твой Антон — первое. Спокойной ночи. Дверь закрылась. Арсений остался один. Он сидел в кресле, глядя на догорающие угли, и думал. О письме отца. О картах. О тайне, которая тянулась через двадцать лет. И об омеге с зелёными глазами и родинкой на носу, который ждал его всю жизнь. « Антон Шастун. Кто ты? И почему отец так хотел, чтобы мы были вместе?» Ответа не было. Только снег за окном и тишина пустого дома. Он поднялся, задул свечи и пошёл в спальню. Завтра в дорогу. А где-то далеко, в заснеженном поместье «Отрадное», молодой омега сидел у рояля, перебирал клавиши и пел колыбельную, которую когда-то пела ему мать. И не знал, что его жизнь вот-вот изменится навсегда. --- Конец главы 2.