Ландыш под снегом

« Петербург, особняк князей Оболенских. Та же ночь.» --- В кабинете было темно. Тяжёлые бархатные шторы наглухо закрывали окна, не пропуская ни лунного света, ни отблесков редких уличных фонарей. Единственным источником света служили три свечи в массивном серебряном канделябре — они оплывали, роняя воск на полированное дерево стола, и тени на стенах казались живыми, дышащими, хищными. Пахло воском, старой бумагой и застарелым табаком — едким, въевшимся в обивку кресел и портьеры. В камине огонь не горел, и от этого в комнате стоял промозглый холод, пробирающий до костей. Трое мужчин сидели вокруг стола. Все в штатском, но военная выправка чувствовалась в каждом движении — прямые спины, развёрнутые плечи, привычка класть руки на стол так, будто под ладонями не полированное дерево, а эфес сабли. Говорили вполголоса, почти шёпотом, хотя в доме все спали, а стены в особняке Оболенских были толстыми, надёжными. — Попов выезжает завтра на рассвете, — произнёс первый, худощавый, с нервным лицом и бегающими глазами. Он то и дело оглядывался на дверь, хотя знал, что она заперта. — Императрица вызвала его сегодня вечером. О чём говорили — неизвестно, но после разговора он вернулся домой мрачнее тучи. И Матвиенко при нём. — Матвиенко — шавка Попова, — отозвался второй, грузный, с массивной челюстью и маленькими, заплывшими глазками. — Опасен, но не умён. Рубака, не более. Проблема — сам Попов. — Попов — проблема, — согласился третий. Он сидел во главе стола, и две свечи из трёх стояли ближе к нему, освещая лицо — резкое, с глубокими складками у рта, с холодными, почти бесцветными глазами. Князь Оболенский-старший. Альфа. Один из тех, кто стоял ближе всех к трону — но недостаточно близко, чтобы дотянуться. Слишком много лет он ждал, слишком долго плёл интриги, и теперь, когда цель была почти достигнута, какой-то мальчишка Попов встал на его пути. Он медленно провёл пальцем по краю бокала с вином — тёмным, густым, почти чёрным в полумраке. — Если он женится на этом омеге, его позиции укрепятся, — продолжил худощавый. — Супруг, потенциальный наследник, связь с родом Шастунов. Пусть мелким, но всё же. Императрица получит повод объявить его официальным наследником без оговорок. А мы... — Мы останемся ни с чем, — закончил Оболенский. — Я знаю. Он поднял бокал, посмотрел сквозь вино на пламя свечи. Жидкость казалась кровавой. — Попов слишком независим. Слишком умён. Слишком опасен. Он не станет нашей марионеткой. Он вообще не станет марионеткой — у него хватит воли править самому. А нам нужен тот, кем можно управлять. Слабый морально. Зависимый. Мой племянник, например, — он усмехнулся, и усмешка вышла недоброй. — Мальчишка горд, честен, как рыцарь, и очень внушаем, и это делает его послушным. С ним империя будет в наших руках. — Но Императрица подписала указ о наследовании, — напомнил грузный. — Попов — официальный наследник. Если с ним ничего не случится, трон достанется ему. — Значит, с ним должно что-то случиться, — Оболенский поставил бокал на стол. — Идеальный вариант — смерть. Случайная. Трагическая. Разбойники на тракте — кто удивится? Зима лютая, лихие люди шалят. Дорога до «Отрадного» идёт через глухие леса. Идеальное место для засады. Худощавый нервно облизнул губы. — А если не выйдет? Если он выживет? — Тогда будем действовать иначе, — Оболенский пожал плечами. — Дискредитируем омегу. Подбросим письма о том, что он гулящий, что его отец был замешан в тёмных делах, что род Шастунов недостоин породниться с наследником престола. Или... — он сделал паузу, — есть ещё один вариант. Старик Шастун и Сергей Попов что-то затевали на Урале. Карты, бумаги, месторождения. Я слышал об этом много лет назад, но тогда не придал значения. А зря. Если мы найдём эти бумаги — возможно, они дадут нам рычаг давления. Или богатство. Или и то, и другое. Грузный нахмурился. — Карты? Какие карты? — Не знаю, — Оболенский покачал головой. — Но мои люди докладывали: Сергей Попов и Андрей Шастун были очень близки. Слишком близки для простой дружбы. Они что-то скрывали. Что-то, из-за чего эта помолвка была заключена. Что-то ценное. — Может, сначала попробовать найти бумаги? — предложил худощавый. — Убрать Попова мы всегда успеем. А если там действительно золото или серебро... — Времени нет, — отрезал Оболенский. — Попов едет завтра. Если он доберётся до «Отрадного» и встретится с омегой, обратного хода не будет. Императрица форсирует свадьбу. Поэтому — сначала удар. Быстрый, точный, смертельный. А бумаги... если они существуют, мы найдём их позже. Обыщем поместье, когда Шастуны останутся без защиты. Он протянул руку к канделябру, взял одну из свечей. Пламя дрогнуло, заколебалось от движения. — У меня есть люди на тракте. Надёжные. Бывшие военные, умеют держать язык за зубами. Они устроят засаду в лесу, у Чёртова оврага. Там дорога сужается, карета замедлит ход. Идеально. — А если Попов поедет с охраной? — спросил грузный. — Поедет, — кивнул Оболенский. — Но он не ждёт нападения. Думает, что едет тайно. Мои люди будут выглядеть как разбойники — тулупы, топоры, никаких мундиров. Всё спишут на лихих людей. А лихих людей потом найдут мёртвыми в том же лесу — несчастный случай, пьяная драка, никто не будет разбираться. Худощавый нервно сглотнул. — А если Императрица начнёт расследование? — Императрица стара, — Оболенский посмотрел на свечу в своих пальцах. — Она устала. Без Попова у неё не останется наследников, которых она любит. Только мой племянник — дальний, нелюбимый, но законный. Она будет вынуждена подписать указ о его наследовании. А там... — он усмехнулся, — там она уже не помешает. Он поднёс пальцы к пламени. Медленно, неотвратимо. Огонь лизнул кожу, но Оболенский даже не поморщился. Сжал пальцы, туша свечу. Запахло горелым воском и палёной плотью. — Сделайте так, чтобы он не доехал, — произнёс он тихо, глядя на дымок, поднимающийся от погасшего фитиля. — Или доехал, но к покойнику. Императрица стара. Без наследника она — никто. Он бросил погасшую свечу на стол. — Идите. И помните: если кто-то узнает — вы не знаете меня, я не знаю вас. Всё. Грузный и худощавый поднялись. Поклонились — коротко, по-военному, — и вышли, бесшумно притворив за собой дверь. Оболенский остался один. Он сидел в темноте, глядя на две оставшиеся свечи. Их пламя отражалось в его бесцветных глазах, делая их похожими на глаза хищника, затаившегося перед прыжком. « Попов. Ты думаешь, что ты неуязвим. Думаешь, что твоя холодная красота и острый ум защитят тебя от всего. Но ты всего лишь человек. А люди умирают. Особенно те, кто встаёт у меня на пути.» Он усмехнулся, и в тишине пустого кабинета этот звук прозвучал зловеще. « Спи спокойно, князь. Завтра у тебя будет долгий день. Возможно, последний.» Он задул оставшиеся свечи одну за другой, погружая кабинет в полную темноту. За окнами, над спящим Петербургом, падал снег — густой, тяжёлый, заметающий следы и скрывающий тайны. Город спал, не зная, что в его сердце зреет заговор. А где-то на Мойке, в своём доме, Арсений Попов смотрел в камин и не знал, что завтрашний день изменит всё. И где-то далеко, в заснеженном «Отрадном», молодой омега с зелёными глазами пел колыбельную и ждал. Ждал того, кто ещё не знал о его существовании, но уже был обречён стать его судьбой. Или смертью. --- Конец главы 3.