Ландыш под снегом

« Поместье «Отрадное», большая гостиная. Ночь.» В большой гостиной царил хаос. Кровь капала с шинели раненого на пол, смешивалась с мокрым снегом, который натащили с улицы. Свечи горели неровно, дрожали от сквозняка — входную дверь распахнули настежь, когда вносили князя, и забыли закрыть. Метель врывалась в дом, завывала, бросала в лицо колючую снежную крупу. Слуги метались, не зная, за что хвататься. Агафья причитала, заламывая руки. Молодой лакей Петька стоял бледный, прижимаясь к стене. И только Сергей Матвиенко, окровавленный, взъерошенный, с безумными от ужаса глазами, пытался командовать: — Врача! Где врач?! Да сделайте же что-нибудь! Он истекает кровью! Но его не слушали — не потому, что не хотели, а потому что не понимали, за кем идти. Слишком много крика, слишком много страха. И тогда зазвенел другой голос — чистый, твёрдый, неожиданно властный. — Тихо! Всем молчать! Антон вылетел из музыкальной гостиной с ножницами в одной руке и стопкой чистого полотна в другой. Русые кудри растрепались, зелёные глаза горели, на бледных щеках выступил лихорадочный румянец. Он выглядел как ангел, сошедший с иконы прямо в этот кровавый хаос. — На диван его! Осторожно, голову придерживайте! Агафья — полотно сюда, всё, что есть! Воды горячей, чтобы рука терпела, живо! Петька, за Димой бегом, он в западном флигеле, пусть бросит всё! И водки принесите! Или спирта! Крепкого! И чистую миску! Вы двое — будете держать его, если очнётся. Выполнять! Слуги, получив чёткие приказы, ожили. Задвигались, забегали. Двое мужиков — кучер и садовник — подхватили раненого, понесли к широкому дивану у камина. Агафья метнулась за водой и спиртом. Петька вылетел за дверь, даже не накинув тулупа. Антон уже был у дивана. Опустился на колени рядом с раненым, отложил полотно, взял ножницы. Руки дрожали, но он заставил их успокоиться — не время для слабости. Потом. Всё потом. Сначала — спасти. Он начал резать. Сюртук — дорогой, чёрный, с серебряным шитьём, — пропитан кровью насквозь. Ткань поддавалась с трудом, ножницы скользили в мокром. Антон стиснул зубы, работал быстрее. Сюртук упал на пол тяжёлой, липкой грудой. Рубашка — тонкий батист, теперь алый, — разошлась под лезвиями, открывая тело. Антон замер на мгновение. Торс был мускулистым, но сейчас — бледным, почти белым от потери крови. По коже, особенно на груди и плечах, были разбросаны тёмные родинки — десятки маленьких отметин, как звёзды на карте. Антон скользнул по ним взглядом, но тут же сосредоточился на ране. Входное отверстие — рваное, кровоточащее. Выходного нет. Пуля внутри. Он осторожно, кончиками пальцев, ощупал края раны. Арсений застонал, но не очнулся. Глубоко. Но, кажется, ребро цело, брюшина не задета — пуля прошла по касательной, застряла в мышцах. Можно достать. Нужно достать, иначе загноится. И тут его взгляд упал на другое место. Чуть выше и левее свежей раны. Старый шрам. Длинный, побледневший от времени, но всё ещё заметный. Неровный, с рваными краями — след от падения на камни много лет назад. Антон застыл. Ножницы выпали из ослабевших пальцев, звякнули о пол. Кровь с его рук капала на ковёр, но он не замечал. Он смотрел на шрам, и в голове, перекрывая шум, крики, вой метели, звучал другой голос. Тёплый, улыбчивый, из детства. «И тогда маленький Арсюша упал с лошади прямо на камни. Рассёк бок. А Сергей, его отец, вместо того чтобы испугаться, смеялся и говорил: "Растёт мужчина". Ты запомни, Антоша, этот знак. У твоего суженого будет шрам на правом боку. Так ты его и узнаешь, когда встретишь». Отец. Это был голос отца. Антон медленно, словно во сне, перевёл взгляд выше. На лицо раненого. Чёрные волосы, слипшиеся от крови и пота. Упрямый подбородок, даже сейчас, в беспамятстве, сжатый. Тёмные брови вразлёт. И нос — прямой, аристократичный, но с необычным, плоским, словно срезанным кончиком. Мать говорила: «У Поповых носы особенные. С плоским кончиком. Фамильная черта. Ты сразу узнаешь». Губы Антона дрогнули. Он хотел что-то сказать, но голос пропал. Только шёпот, едва слышный: — Арсений... — Что вы сказали?! Сергей Матвиенко, стоявший рядом, резко повернулся. Его карие глаза впились в Антона, рука легла на плечо, сжала до боли. — Откуда вы знаете его имя?! Мы не посылали вестников! Мы ехали тайно, на нас напали в лесу! Кто вы такой, чёрт возьми?! Антон поднял голову. Посмотрел на Сергея — прямо, не отводя взгляда. По его щекам текли слёзы, но в зелёных глазах не было страха. Только что-то древнее, омежье, собственническое. Что-то, от чего у Сергея по спине побежали мурашки. — Я, — голос Антона дрожал, но звучал твёрдо, — Антон Андреевич Шастун. И этот человек — мой альфа. Мой суженый, с которым меня помолвили двадцать лет назад, когда я ещё пелёнки пачкал. Сергей открыл рот, но Антон не дал ему перебить. — Я ждал его всю жизнь. Я узнал его по шраму — мне отец рассказывал, как он в детстве с лошади упал. И по носу — у Поповых носы такие, с плоским кончиком. Я знаю, кто он. А теперь, — его голос зазвенел сталью, — отпустите моё плечо, сударь, и помогите мне его спасти. Потому что если он умрёт сейчас, когда я его только нашёл... Голос сорвался. Антон замолчал, смаргивая слёзы. Сделал глубокий вдох. Когда он заговорил снова, в его голосе не было ни дрожи, ни слёз — только ледяная, отчаянная решимость. — Если он умрёт, я пойду за ним следом. А теперь — держите его. Крепко. Будет больно. Сергей смотрел на него. На этого хрупкого, тонкого, как тростинка, юношу с растрёпанными кудрями и огромными зелёными глазами. На его руки, по локоть в крови. На его лицо — бледное, заплаканное, но полное такой силы, какой Сергей не видел даже у закалённых в боях солдат. Так вот ты какой. Тот самый омега, о котором говорила Императрица. Тот, кого Арс забыл, а ты ждал. Боже... он же на вид — тростинка, переломить можно. Но глаза... у него глаза волчицы, защищающей логово. Арс, дурак, ты даже не знаешь, какое сокровище ты проморгал. Живи, брат. Обязательно живи. Ради него стоит жить. Сергей отпустил плечо Антона. Медленно опустился на колени рядом с диваном, положил руки на плечи Арсения, прижал к дивану. — Я держу, — сказал он глухо. — Делайте, что должно, Антон Андреевич. Антон кивнул. Агафья уже вернулась с бутылкой мутного самогона и эмалированной миской. Антон вылил часть в миску, опустил туда щипцы из набора Позова — тонкие, изогнутые, специально для извлечения пуль. Потом плеснул самогона на свои руки, растёр. Запахло резко, терпко. — Будет очень больно, — предупредил он. — Держите крепче. Он ввёл пальцы в рану. Арсений закричал — страшно, хрипло, выгибаясь дугой. Сергей навалился всем весом, прижимая его плечи к дивану, зажмурился, чтобы не видеть. На лбу выступил пот, желваки заходили на скулах. — Тише, тише, брат, — шептал он, хотя знал, что Арсений его не слышит. — Потерпи. Надо. Пальцы Антона нащупали что-то твёрдое. Пуля. Застряла в мышечной ткани, неглубоко, у самого края рёберной дуги. Он взял щипцы, осторожно ввёл их в рану, захватил пулю. Потянул. Медленно, плавно, стараясь не повредить ткани ещё больше. Пуля вышла с влажным, чавкающим звуком. Антон бросил её в миску — маленький, сплющенный кусочек свинца, покрытый кровью. Арсений обмяк, потерял сознание — к лучшему. — Спирт, — скомандовал Антон. Он промыл рану, не жалея самогона. Арсений дёрнулся даже в беспамятстве, застонал. Потом Антон взял приготовленные тампоны — длинные полосы чистой ткани, скрученные в тугие жгуты, — и начал тампонаду. Пальцы скользили в крови, но двигались точно, уверенно. Он работал, и слёзы текли по его щекам, капали на грудь Арсения, смешиваясь с кровью. Он не замечал. Весь мир сузился до этой раны, до этой крови, до этого человека, которого он ждал двадцать лет и который теперь умирал у него на руках. — Живи, — шептал он, как молитву. — Живи... живи... Ты мой... Ты обещал... Ты пришёл... Живи... Кровотечение замедлилось. Потом остановилось совсем. Антон наложил тугую повязку, закрепил. Выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони, размазывая кровь по лицу. — Всё, — выдохнул он. — Пуля извлечена. Кровотечение остановлено. Сергей медленно разжал руки, откинулся назад. По его лицу градом катился пот, смешанный со слезами, но он не замечал. Смотрел на Антона. — Вы спасли его, — сказал он хрипло. — Вы... Но Антон уже не слышал. Он обессиленно опустился на колени у дивана, глядя на лицо Арсения — бледное, но живое. Дыхание есть, слабое, но есть. Он протянул руку и едва коснулся кончиками пальцев его щеки. Кожа была холодной, липкой от пота, но под ней — жизнь. — Ты пришёл, — прошептал Антон. — Наконец-то пришёл. Не умирай теперь. Пожалуйста. Я так долго ждал. Не заставляй меня ждать снова. Он склонил голову, уткнулся лбом в край дивана, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий. Сергей смотрел на него и молчал. Что тут скажешь? Он только положил руку на плечо Антона — тяжело, по-мужски, — и так они сидели в тишине, под вой метели за окнами, пока в дверях не появился запыхавшийся Позов с саквояжем в руке. Конец главы 7.