Ландыш под снегом

«Поместье «Отрадное», спальня Арсения. День.» --- Солнце заливало спальню. Свет бил в окна, рисовал на полу золотые квадраты, дрожал на стенах, отражался от снега за стёклами — так ярко, что было больно смотреть. Метель ушла, оставив после себя чистый, умытый мир, и теперь за окнами искрилась белизна, а небо было пронзительно-синим, почти таким же, как глаза человека, лежавшего на кровати. В камине потрескивали дрова. Пахло лавандой — пучок сушёных цветов Агафья сунула под подушку, — и ещё чем-то травяным, горьковатым, лекарственным. И ландышем. И полынью — едва уловимо, под сладостью. Арсений открыл глаза. Первое, что он увидел, — потолок. Высокий, с лепниной по углам, с выцветшим балдахином, свисающим над кроватью. Балдахин был старомодный, с узорами, которые когда-то, наверное, казались изысканными, а теперь просто напоминали о том, что дом видел лучшие времена. На шкафу в углу сидело чучело совы — старая, потёртая, с глазами-стекляшками, смотревшими прямо на него. «Где я?» Он попытался вспомнить. Карета. Метель. Лес, сжимающийся вокруг дороги. Выстрел. Крик кучера. Сергей, выхватывающий саблю. Его собственная шпага, холодная сталь в ладони. Вспышка. Удар в бок — горячий, тяжёлый. Кровь на снегу. «Пуля. Меня ранили.» Дальше — обрывки. Тьма, вой ветра, тряска кареты. Боль, пульсирующая в боку. Чьи-то руки, прижимающие тряпку к ране. Голос — звонкий, твёрдый, командующий. «На диван его! Осторожно! Воды! Полотно!» И другие слова, сказанные позже, когда боль стала невыносимой, а сознание уплывало: «Это мой альфа. Я ждал его двадцать лет». «Было это наяву? Или я бредил?» Он медленно повернул голову — и замер. В кресле у кровати, закутанный в плед, спал юноша. Голова свесилась набок, открывая тонкую шею с бьющейся жилкой. Русые кудри разметались по плечам, упали на лоб. На кончике носа темнела крошечная родинка. Длинные пальцы — красивые, с мозолями от частой работы — чуть подрагивали во сне, словно ему снилась музыка. Лицо было бледным, почти прозрачным, с тенями под глазами — видимо, не спал всю ночь. Но даже усталое, даже измученное, оно было прекрасным. Не яркой, броской красотой, от которой захватывает дух на мгновение и забывается через минуту. А тихой, неброской, той, что не сразу заметишь, а заметив — не забудешь. «Это он. Антон Шастун. Мой суженый.» Арсений смотрел на него и не мог отвести взгляд. Тётушка описывала его — бледный, тонкий, с зелёными глазами и родинкой на кончике носа. Но слова были бессильны передать то, что он видел сейчас. Эту хрупкость, от которой щемило в груди. Эту нежность, которую хотелось защищать. Эту красоту, которая казалась неземной, почти нереальной — как ландыш, пробившийся из-под снега. «Он спас меня. Я помню его голос. Его руки в моей крови. Он назвал меня своим альфой. Не побоялся. Перед Сергеем. Перед слугами. Перед всеми.» В груди что-то сжалось — не от раны, от другого. От стыда. От вины. От понимания, которое накрыло его, как волна. «Он ждал меня двадцать лет. Верил. Надеялся. А я даже не помнил его имени. Я прожигал жизнь с другими, а он ждал. Я был свободен, а он был прикован к обещанию, которого не давал. Я убивал его медленно, год за годом, даже не зная о его существовании. А он — он спас меня. Вытащил с того света своими руками.» «Я — чудовище. А он — святой.» Антон вдруг вздрогнул, словно почувствовал взгляд. Ресницы дрогнули, поднялись. И Арсений увидел его глаза. Ярко-зелёные. Как весенняя листва после дождя. Как молодая трава на солнце. Как изумруд, в который попал свет. Они встретились взглядами. Зелёное столкнулось с голубым. Антон замер. На его лице отразилась целая гамма чувств — удивление, радость, страх, смущение. Он покраснел — краска залила бледные щёки, перекинулась на шею, — и вскочил, запутавшись в пледе. — Ваше Сиятельство! — голос дрожал, срывался. — Вам нельзя двигаться! Я сейчас... воды... или бульону... Диму позвать... он велел сразу... — Тише, — голос Арсения прозвучал хрипло, слабо, но в нём уже слышались знакомые властные нотки. — Не мельтешите. Сядьте. Антон замер, словно налетев на невидимую стену. Потом медленно, неловко опустился на край кресла. Спина прямая, руки на коленях, пальцы теребят край пледа. Он смотрел куда-то в сторону, не решаясь поднять глаза. Арсений разглядывал его. Молча. Долго. — Я помню обрывки, — сказал он наконец. — Кровь. Боль. Ваш голос. Вы командовали слугами, как генерал на поле боя. Вы... назвали меня своим альфой. Это было наяву? Или я бредил? Антон вздрогнул. Щёки, только начавшие бледнеть, снова залились краской. Он опустил голову ещё ниже, и русые кудри упали на лицо, скрывая его. Молчание затянулось. — Наяву, — прошептал он наконец. — Это было наяву. Он поднял голову. В зелёных глазах стояли слёзы, но он смотрел прямо, не отводя взгляда. — Я узнал вас. По шраму. На правом боку. Арсений невольно коснулся рукой повязки. — Папа рассказывал мне, когда я был маленьким, — продолжал Антон, и голос его, сначала тихий, стал набирать силу. — Про маленького Арсюшу, который упал с лошади и рассёк бок о камни. И про нос — у Поповых носы с плоским кончиком. Мама говорила: «Ты сразу узнаешь своего суженого. По шраму. И по носу». Я запомнил. Я ждал. Он замолчал. Арсений ждал. — Я ждал двадцать лет, — Антон сглотнул, и по щеке скатилась слеза. — Сначала просто ждал, как ждут праздника. Потом — как ждут поезда, который опаздывает. Потом... в восемнадцать лет я понял, что вы не приедете. Что я не нужен. Что я бракованный. Почему — не знаю. Может, я некрасивый? Может, мой запах вам не подходит? Может, вы просто забыли? Он вытер щёку ладонью — сердито, почти зло. — Я перестал ждать. Но не перестал надеяться. Где-то глубоко внутри. А потом привезли вас — умирающего, истекающего кровью. И я... я испугался. Что вы умрёте. Что я снова останусь один. Что я даже не успею узнать, какой у вас голос. Как вы смеётесь. Как смотрите на закат. Он замолчал. В спальне стало тихо — только потрескивание дров в камине да дыхание Арсения, хриплое, но ровное. Арсений закрыл глаза. Стыд, вина, боль — всё смешалось в груди, сдавило, не давая дышать. «Я — чудовище. Я забыл про этого ангела, я даже не выслушал отца, отмахнулся, посчитал чем-то незначительным, а этот ребёнок ждал, надеялся один, даже когда потерял родителей, даже когда начал увядать, он ждал. И сейчас, сидя здесь, уставший, вымотанный, он не кричит, не обвиняет, просто говорит как факт: «Вы забыли». Я не достоин этого, не достоин его, но я хочу всё исправить. Как мне искупить это? Чем заплатить за эти годы?» Он открыл глаза. Посмотрел на Антона — на его заплаканное лицо, на дрожащие губы, на родинку на кончике носа, на зелёные глаза, в которых теплилась робкая, отчаянная надежда. — Простите меня, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — За каждый день. За каждый год. За то, что забыл. За то, что не приезжал. За то, что вы ждали, а я жил так, будто вас не существует. Я не знал. Но это не оправдание. Я должен был знать. Должен был помнить. Я — слепой дурак. И я не достоин вас. Антон открыл рот, чтобы возразить, но Арсений не дал. — Но я здесь. И я не уеду. Обещаю вам. Клянусь памятью отца. Я останусь. И я сделаю всё, чтобы вы... чтобы вы простили меня. Когда-нибудь. Тишина. Антон смотрел на него, и в его глазах слёзы смешивались с чем-то другим — с тем самым светом, который Арсений уже видел однажды, в бреду или во сне. С робкой, отчаянной надеждой. Он ничего не сказал. Просто протянул руку и положил свою ладонь поверх руки Арсения. Его пальцы были ледяными. Даже сейчас, в тёплой спальне, у горящего камина, они были холодными, как снег за окном. Арсений почувствовал этот холод — и сердце сжалось ещё сильнее. «Он замёрз. Двадцать лет мёрз, пока я грелся у чужих огней.» Он медленно, осторожно — рана отозвалась болью, но он не обратил внимания — накрыл ладонь Антона своей. Его рука была горячей от жара, который ещё не совсем ушёл, и он чувствовал, как тепло перетекает в ледяные пальцы, согревает их. — Я согрею, — сказал он тихо. — Со временем. Если позволите. Антон едва заметно кивнул. Губы дрогнули — не то в улыбке, не то в новом приступе слёз. Он не отдёрнул руку. Так и сидел, позволяя теплу Альфы проникать в него, растапливать лёд, копившийся годами. В дверь тихо постучали. Антон вздрогнул, отдёрнул руку — слишком резко, словно его застали за чем-то неприличным. Арсений поморщился от потери тепла. — Войдите, — сказал он. Дверь открылась. Вошёл Позов — в очках, с подносом в руках. На подносе дымилась чашка с травяным отваром, стояла миска бульона, лежал ломоть свежего хлеба. Он окинул взглядом комнату, увидел, что Арсений очнулся, и на его лице отразилась сложная смесь облегчения и тревоги. — Очнулись, Ваше Сиятельство, — сказал он, ставя поднос на столик у кровати. — Хорошо. Очень хорошо. Я уж боялся, что горячка затянется. Он подошёл, проверил пульс Арсения, заглянул в глаза, осмотрел повязку. — Жар спал. Рана чистая, не гноится. Если так пойдёт и дальше — через неделю сможете вставать. Антон, дай ему отвар. И сама поешь. Ты всю ночь не спала, на тебе лица нет. Антон кивнул, взял чашку, поднёс к губам Арсения. Тот послушно сделал глоток — травы были горьковатые, но тёплые, успокаивающие. Он пил, не сводя глаз с Антона. Смотрел, как тот хмурится, сосредоточенно держа чашку, как покусывает губу, как его ресницы подрагивают, когда он чувствует на себе взгляд. «Я останусь. Я согрею его. Я заставлю его поверить, что он нужен. Чего бы мне это ни стоило.» Позов, наблюдавший за ними, усмехнулся в усы и тихо вышел, притворив за собой дверь. В спальне снова стало тихо. Солнце медленно ползло по полу, удлиняя тени. Антон сидел в кресле, держа в руках чашку, и смотрел на своего Альфу. Арсений лежал, закрыв глаза, но не спал — просто впитывал тепло, запах, присутствие. «Ландыш и полынь. Теперь я знаю, что это значит. Полынь — его тоска. Ландыш — его душа. И я вытравлю полынь. Чего бы мне это ни стоило.» За окнами, над заснеженным лесом, кружили вороны — три чёрные точки на фоне ослепительно-синего неба. --- Конец главы 9.