Ландыш под снегом

«Петербург, дом на Мойке, спальня Антона, затем малая столовая. Утро.» --- Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу золотые квадраты. Свет был мягким, весенним — не таким резким, как зимой, а тёплым, обещающим. За окнами, на голых ещё ветвях деревьев вдоль Мойки, набухали почки, и в воздухе уже чувствовалось что-то неуловимое — предчувствие перемен, предчувствие тепла. Антон проснулся медленно, словно выплывая из глубокого, спокойного сна. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал непривычную тяжесть на безымянном пальце левой руки. Кольцо. Фамильное кольцо Поповых. Золотое, изящное, с выгравированным гербом — щит и три звезды. Вчера, когда Арсений надел его перед всем двором, оно казалось чужим, холодным. Сегодня — тёплым, словно впитало тепло его тела за ночь. Он поднёс руку к глазам, повернул ладонь. Герб блеснул в утреннем свете, и Антон улыбнулся — глупой, счастливой улыбкой, которую никто не видел. «Моё. Я — жених наследника престола. Официально. Перед всеми.» В комнате было тепло — камин, должно быть, топили с ночи. Пахло лавандой, воском и ещё чем-то, едва уловимым. Морозным табаком. Арсением. Антон повернул голову и замер. В кресле у камина, вытянув длинные ноги к огню, сидел Арсений. Он был уже одет — в домашний сюртук тёмно-синего бархата, ворот белой рубашки расстёгнут, шейный платок небрежно брошен на подлокотник. Чёрные волосы, ещё влажные после умывания, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. В одной руке он держал чашку с чаем, от которой поднимался тонкий пар, в другой — какую-то бумагу, но не читал её. Смотрел на Антона. И улыбался. Той самой тёплой, открытой улыбкой, которую приберегал только для него. — Доброе утро, мой хороший. Голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой — видимо, он давно проснулся и молчал, ожидая. Антон почувствовал, как щёки заливает румянец, и инстинктивно натянул одеяло до подбородка. — Доброе утро. Ты... давно здесь? — Около часа, — Арсений поставил чашку на столик, отложил бумагу и поднялся. — Не хотел будить. Ты так сладко спал. И улыбался. Он подошёл к кровати, опустился на край, и матрас чуть прогнулся под его тяжестью. Антон смотрел на него снизу вверх — на голубые глаза, в которых плясали золотые искры от камина, на родинки, рассыпанные по шее и видные в расстёгнутом вороте, на губы, тронутые лёгкой улыбкой. — Я улыбался? — Антон смутился, попытался вспомнить сон, но не смог. — Не помню. Наверное, что-то хорошее снилось. — Наверное, — Арсений протянул руку, коснулся его щеки — легко, кончиками пальцев. Провёл по скуле, по линии челюсти, остановился на подбородке. Антон замер, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу разливается тепло. — Ты прекрасен по утрам. Сонный, взъерошенный, с розовыми щеками. Антон хотел ответить, что он вовсе не прекрасен, что волосы спутаны, а на щеке, наверное, след от подушки, но не успел — Арсений наклонился и поцеловал его. Это было... другое. Вчера, после помолвки, в коридоре, их первый поцелуй был робким, почти невесомым — Арсений едва коснулся его губ, давая время привыкнуть, и Антон замер, не зная, что делать. Он тогда почти не дышал, боясь пошевелиться, и когда всё закончилось, долго не мог понять, понравилось ему или нет. Скорее, было странно. Непривычно. Как будто он сделал что-то запретное. Сегодняшний поцелуй был иным. Увереннее. Глубже. Губы Арсения были тёплыми, мягкими, и он целовал медленно, но настойчиво, чуть надавливая, показывая ритм. «Сладкий. Неумелый. Мой.» Арсений чувствовал, как Антон замирает под его губами, как его дыхание сбивается, как он неумело пытается ответить — и стукается зубами. «Господи, он даже целоваться не умеет. И от этого ещё слаще. Я хочу его так, что темнеет в глазах. Хочу целовать, пока он не перестанет бояться, пока не начнёт отвечать смелее, пока не попросит ещё. Но нельзя. Спугну. Он как ландыш под снегом — тронешь грубо, завянет. Буду поливать нежностью, согревать теплом, ждать, пока сам раскроется.» Он мягко вернул Антона обратно, одной рукой удерживая за затылок, и продолжил целовать — медленно, нежно, давая привыкнуть. Антон сдался. Закрыл глаза, перестал думать и просто чувствовал. Тепло губ Арсения. Его дыхание, пахнущее чаем. Его пальцы, запутавшиеся в волосах на затылке. Это было странно. Ново. Пугающе. И... приятно. Очень приятно. По телу разлилось тепло, спустилось от груди к животу, замерло там мягким, пульсирующим комочком. Когда Арсений отстранился, Антон тяжело дышал, щёки горели огнём, а губы странно покалывало. Он смотрел на Арсения широко распахнутыми глазами и не мог найти слов. Всё внутри дрожало — мелкой, сладкой дрожью. И вместе с этой дрожью пришёл стыд. — Вот так, — прошептал Арсений, гладя его по щеке большим пальцем. — Теперь каждое утро будет начинаться так. Если ты не против. Антон мотнул головой, всё ещё не в силах говорить. Потом сглотнул, облизнул пересохшие губы и выдохнул: — Не против. То есть... я хочу. Чтобы каждое утро. Только... — он запнулся, подбирая слова, — я не умею. Я никогда... меня не учили. Я даже не знал, что так можно. И мне... мне немного стыдно. Арсений нахмурился, но не сердито — скорее, с беспокойством. — Стыдно? Почему? Антон опустил голову ещё ниже, пряча глаза. — Потому что... это ведь... телесное. А мне всегда говорили, что омега должен быть чистым. До свадьбы. И я... я не знаю, что можно, а что нельзя. И это так приятно, что мне кажется, будто я делаю что-то запретное. Греховное. Как будто яблоко надкусил в райском саду, и теперь меня выгонят. «Он сравнивает наш поцелуй с грехопадением. Мой невинный, набожный цветочек. Как же я люблю его.» Арсений взял Антона за подбородок, мягко, но настойчиво заставил поднять голову. — Послушай меня, мой хороший. То, что между нами, — не грех. Мы помолвлены. Мы скоро станем супругами перед Богом и людьми. Наша близость — это естественно. Это правильно. И ты не должен стыдиться того, что тебе приятно. Твоё тело создано для этого. Для любви. Для наслаждения. Он провёл большим пальцем по его нижней губе — легко, почти невесомо. — Ты не распутный. Ты — живой. Чувствующий. И это прекрасно. Антон смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. — Я постараюсь. Просто... я никогда... мне всё это в новинку. Как в тёмном лесу. Я даже не знаю, что можно, а что нельзя. — Мы будем идти медленно. Шаг за шагом. Ты будешь учиться, а я буду рядом. И когда ты будешь готов — ты сам скажешь мне об этом. Хорошо? Антон кивнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Хорошо. Спасибо. Арсений поцеловал его в лоб — нежно, успокаивающе. — А теперь вставай. Завтрак ждёт. И у нас много дел. Он поднялся, протянул Антону руку. Антон, помедлив, вложил свою ладонь в его и позволил помочь себе подняться. Одеяло соскользнуло, и он остался стоять в одной ночной рубашке — тонкой, льняной, доходившей до колен. Арсений на мгновение задержал взгляд на его обнажённых икрах, на хрупких плечах, на ключицах, видных в вырезе рубашки. Ничего не сказал. Только улыбнулся и отвернулся, давая ему возможность одеться. — Я подожду в гостиной. Не спеши. Он вышел через смежную дверь, бесшумно притворив её за собой. Антон остался один, прижимая руку к груди, где всё ещё колотилось сердце, и чувствуя, как горят губы. «Каждое утро. Он сказал — каждое утро. И это было... Господи, я даже не знаю, как это назвать. Но я хочу ещё. И мне стыдно, что я хочу ещё. Но он сказал — это не грех. Он сказал — это прекрасно. Может быть, он прав? Может быть, это и есть любовь?» Он улыбнулся, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало — раскрасневшиеся щёки, блестящие глаза, припухшие, покрасневшие губы. Он выглядел... счастливым. По-настоящему счастливым. И немного испуганным. Но этот страх был сладким. Оделся тщательно — в простой, но изящный сюртук тёмно-зелёного цвета, повязал шейный платок, причесал кудри. Коснулся кольца на пальце — тёплого, своего. И вышел в гостиную. --- Малая столовая встретила их запахом свежей выпечки и горячего чая. Стол был накрыт на двоих — белая скатерть, серебряные приборы, фарфоровые чашки с тонкой золотой каймой. На блюде — круассаны, масло, джем, нарезанные фрукты. Всё просто, но изысканно, как и всё в этом доме. Слуги — лакей и горничная — бесшумно подали завтрак и удалились, оставив их вдвоём. Арсений сидел во главе стола, Антон — справа от него. Так, как будет теперь всегда. Антон взял круассан, отломил кусочек, но есть не мог — слишком волновался. Всё это — дом, слуги, завтрак вдвоём, кольцо на пальце — всё ещё казалось сном. Прекрасным, хрупким сном, который может развеяться в любой момент. Арсений, заметив его состояние, отложил прибор, взял его руку в свою. — О чём думаешь, маленький мой? Антон помолчал, подбирая слова. — О том, что всё это... нереально. Ещё месяц назад я был в «Отрадном», один, и ждал смерти. А теперь... теперь я здесь. С тобой. В этом доме. С кольцом на пальце. И я боюсь проснуться. Арсений сжал его пальцы. — Это не сон, мой хороший. Это наша жизнь. И она только начинается. Он поднёс руку Антона к губам, поцеловал пальцы — один за другим, задерживаясь на безымянном, где мерцало кольцо. — Кстати, о жизни. Тётушка хочет видеть тебя сегодня во дворце. У неё есть предложение. Антон напрягся. — Какое? — Она хочет сделать тебя своим личным компаньоном. Ввести в ближнюю свиту. Ты будешь сопровождать её на приёмах, помогать с перепиской, читать ей вслух. Это почётная должность, Антон. И она даст тебе статус. Защиту. Никто не посмеет косо взглянуть на того, кто под прямым покровительством Императрицы. Антон слушал, и его сердце снова забилось чаще — но уже от волнения другого рода. — Я... я не знаю. Я не умею. Я никогда не был при дворе, не знаю этикета, не умею кланяться... — Тётушка научит, — перебил Арсений мягко. — Она верит в тебя. И я верю. Ты справишься, душа моя. Ты недавно покорил весь зал своим голосом. Скоро покоришь своим умом и добротой. Антон опустил глаза, теребя край салфетки. — А если я опозорюсь? Если сделаю что-то не так? Арсений взял его за подбородок, заставил поднять глаза. — Ты не опозоришься. Ты — жених наследника престола. Ты выше их всех. Помни об этом. И если кто-то посмеет косо взглянуть — он будет иметь дело со мной. Антон слабо улыбнулся. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. А теперь ешь. Тебе понадобятся силы. Антон кивнул, взял круассан, откусил. Вкус был нежным, маслянистым, и он вдруг почувствовал, как сильно проголодался. Начал есть — сначала робко, потом смелее. Арсений смотрел на него с улыбкой, и в его глазах было столько тепла, что у Антона снова перехватило дыхание. После завтрака Арсений поднялся, поправил манжеты, взял с подлокотника шейный платок и небрежно повязал его. — Мне нужно ехать. Дела. Расследование не ждёт. Антон встал, подошёл к нему, взял за руку. — Будь осторожен. Пожалуйста. Арсений наклонился, поцеловал его в лоб — нежно, задержавшись губами на тёплой коже. — Обещаю. Ради тебя. Он выпрямился, взял с подноса перчатки, направился к двери. У порога обернулся. — К обеду вернусь. Не скучай, мой хороший. И вышел. Антон остался один в малой столовой. Тишина обступила его, но она не была гнетущей. Скорее — уютной, наполненной обещанием. Он подошёл к окну, выглянул на Мойку. Солнце уже поднялось выше, снег искрился, и на голых ветвях деревьев, если присмотреться, можно было заметить набухшие почки. Он коснулся кольца на пальце, улыбнулся своему отражению в стекле. Потом поднял глаза выше, к небу — бледно-голубому, весеннему, с редкими, лёгкими облаками. — Господи, — прошептал он одними губами, почти не разжимая их. — Ты видишь меня. Ты знаешь, что я чувствую. Это ведь не грех, правда? Он сказал — не грех, что это естественно, это прекрасно. Я ему верю. Но мне всё равно страшно. Я никогда не думал, что любовь может быть такой... телесной. Что она может жечь губы и заставлять сердце биться так, словно оно хочет выпрыгнуть из груди. Он замолчал, прислушиваясь к тишине. Ответа не было — только солнечный свет, только чириканье воробьёв за окном, только далёкий стук колёс по мостовой, только шорох ветра в голых ветвях. — Наверное, Ты не отвечаешь, потому что я сам должен понять. Или потому что ответ уже есть. В нём. В том, как он смотрит на меня. Как целует. Как говорит, что я прекрасен. Это ведь от Тебя, правда? Такая любовь не может быть от лукавого. Ты не дал бы мне такого счастья, если бы это было грехом. Он перекрестился — быстро, почти машинально, — и улыбнулся. — Спасибо Тебе. За него. За то, что привёл его ко мне. Я постараюсь быть достойным. Он развернулся и пошёл одеваться — тщательно, как учила тётушка. Сегодня важный день. Его первый день как части императорской семьи. И он будет достоин этого. --- Конец главы 23.