Ландыш под снегом

«Петербург, Зимний дворец — городская квартира Сергея — дом на Мойке. День — вечер.» --- Зимний дворец утром был совсем не таким, как вечером. Вечером он сиял, сверкал, ослеплял — свечи в хрустальных люстрах, бриллианты, золото, зеркала. Утром же он казался строже, спокойнее. Солнечный свет лился в высокие окна, заливая паркет и лепнину мягким, почти домашним сиянием, и в этом свете дворец выглядел почти... обжитым. Почти. Антон шёл по коридору рядом с Елизаветой, стараясь держать спину прямо и не споткнуться о собственные ноги. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и он то и дело вытирал их о сюртук — тёмно-зелёный, тот самый, вчерашний. Тётушка сказала, что сегодня он может надеть его снова — утренний приём не бал, дважды в одном и том же появляться не зазорно. Но Антон всё равно чувствовал себя неуютно, словно все вокруг только и делали, что разглядывали его одежду и мысленно подсчитывали, сколько раз он её надевал. — Дыши, дитя, — шепнула Елизавета, не поворачивая головы. Она шла чуть впереди, величественная, прямая, в тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, и её голос звучал спокойно, почти лениво. — Ты не на эшафот идёшь. Всего лишь на утренний приём. Скучнее только месса в дворцовой церкви. Антон сделал глубокий вдох, потом ещё один. Легче не стало. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, как дрожат колени, как пересохло во рту. Вчера, на балу, он пел перед всем залом — и не боялся. Вернее, боялся, но по-другому. Там был страх перед публикой, перед возможным провалом. Здесь — страх перед неизвестностью. Перед тем, что он не справится с повседневной, рутинной работой. Что окажется недостаточно умён, недостаточно сообразителен, недостаточно... достоин. Они вошли в Малую приёмную — просторную залу с высокими окнами, выходящими на Неву. Стекло было чистым, без единой изморози, и за ним открывался вид на заснеженную реку, на корабли, вмёрзшие в лёд, на далёкие шпили Петропавловской крепости. Вдоль стен уже стояли придворные — дамы в утренних платьях неярких тонов, господа в сюртуках, несколько военных в мундирах без орденов. Все головы повернулись к вошедшим, и Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Взгляды — любопытные, оценивающие, некоторые — откровенно изучающие. Он был здесь новым лицом, и все это знали. Жених наследника. Деревенский омега. Тот самый, что пел на балу и покорил всех своим голосом. Елизавета прошла к своему креслу у окна — не к трону, стоявшему на возвышении, а к обычному, хотя и очень красивому креслу с резными подлокотниками и бархатной обивкой, — и опустилась в него с грацией, выработанной десятилетиями. Антон хотел встать позади, как она сказала вчера, но тётушка вдруг указала на низкий стул рядом с собой — почти скамеечку, обитую тёмно-малиновым бархатом, с изогнутыми ножками и мягким сиденьем. — Сядь, дитя. Незачем тебе стоять столбом целый час. Ноги заболят, а у нас ещё чаепитие после. Антон замер, чувствуя, как щёки заливает румянец. Он видел, как придворные переглянулись. Кто-то едва заметно приподнял бровь, кто-то чуть склонил голову к соседу, шепча что-то. Сидеть рядом с Императрицей во время приёма — это была неслыханная честь. Такого не удостаивались даже ближайшие фрейлины. — Тётушка, но этикет... Я должен стоять, я всего лишь... — Ты — будущий супруг моего племянника, — перебила Елизавета мягко, но с той стальной ноткой, которая не терпела возражений. Её голос прозвучал достаточно громко, чтобы слышали ближайшие придворные. — Будущая мать детей наследника престола. Твоё место — рядом со мной. Садись. Антон, не в силах спорить, опустился на стул. Тот оказался удивительно удобным — низким, с мягкой обивкой, — и сидеть было гораздо приятнее, чем стоять. Он чувствовал, как горят щёки, как колотится сердце, но в то же время... в то же время ему было хорошо. Тепло. Спокойно. Словно тётушка своим решением поставила невидимый щит между ним и всеми этими любопытными, оценивающими взглядами. «Она защищает меня. Как мать.» Елизавета тем временем достала откуда-то из складок платья — Антон так и не понял, где у неё карманы, — небольшой блокнот в мягком кожаном переплёте тёмно-зелёного цвета, почти под цвет его сюртука. Протянула ему вместе с остро заточенным карандашом. — Вот. Будешь записывать прошения. Чтобы я ничего не забыла. Память уже не та, что в молодости. Антон взял блокнот, провёл пальцами по гладкой коже. Она была тёплой от рук тётушки, приятной на ощупь. Пахло новой бумагой и чем-то ещё — кажется, лавандой, как и всё у Елизаветы. Он открыл первую страницу — чистая, белая, ждущая. Провёл пальцем по краю, чувствуя лёгкую шероховатость бумаги. — Спасибо, тётушка. Я постараюсь записывать всё точно и ничего не упустить. Елизавета наклонилась к нему, чуть понизив голос, так, чтобы слышал только он. От неё пахло лавандой и свежей выпечкой — наверное, она уже успела позавтракать. — А если заскучаешь — можешь рисовать на полях. Или записывать свои мысли. Никто не увидит. Это твой блокнот, Антон. Твоё личное пространство. Я знаю, как тяжело высидеть целый час, слушая чужие жалобы. Я сама иногда мечтаю сбежать. Антон поднял на неё глаза, и в них мелькнуло удивление, смешанное с благодарностью. Она понимала. Понимала, как ему трудно, как страшно, как всё это ново и непривычно. И не торопила. Давала время освоиться, привыкнуть. Как мать. — Спасибо, тётушка, — прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Начинайте, — сказала Елизавета уже громко, и её голос снова стал властным, императорским. Первый проситель шагнул вперёд. Это был пожилой князь с орденами на груди — высокий, сухой, с седыми висками и острым, цепким взглядом. Его лицо, испещрённое морщинами, напоминало старую карту — каждая линия что-то значила, куда-то вела. Но больше всего внимания привлекали усы. Огромные, пушистые, совершенно неуставные усы, которые, казалось, жили собственной жизнью. Они топорщились в стороны, подрагивали, когда князь говорил, и отвлекали внимание от всего остального. Антон поймал себя на том, что смотрит только на них, а не на лицо князя. Он открыл блокнот, написал сверху аккуратным почерком: ««Князь Вяземский. Прошение о землях в Новгородской губернии. Спор с соседом о границах участка»«. А ниже, помельче, добавил: ««Усы как у моржа. Очень пушистые. Интересно, он их расчёсывает на ночь? Или они сами так топорщатся?»« Он сам не заметил, как уголки его губ поползли вверх. Князь Вяземский говорил долго, обстоятельно, с детальным описанием межевых столбов, старых карт и каких-то заросших оврагов. Антон старательно записывал суть, но мысли то и дело возвращались к усам. «Может, это такая особая порода? Усы-моржи. Встречаются только у старых князей.» Когда князь закончил и, поклонившись, отошёл, Елизавета чуть повернула голову и шепнула: — Записал? — Да, тётушка. И про усы тоже. Она фыркнула, прикрыв рот веером, и Антон увидел, как в её глазах заплясали смешинки. Следующей была дама в сером — графиня Шереметева. Худая, с острым носом и поджатыми губами, она говорила резко, отрывисто, и её прошение о пенсии для какой-то вдовы офицера звучало почти как требование. Антон записал: ««Графиня Шереметева. Пенсия для вдовы офицера, погибшего на Кавказе. Вдова осталась с тремя детьми»«. И ниже: ««Очень строгая. Похожа на ворону, которая нашла блестящую пуговицу и не хочет отдавать. Но просит за других — значит, сердце есть. Просто глубоко спрятано». Потом был молодой поручик Ржевский — красивый, с лихо закрученными усами (опять усы! но эти были аккуратные, явно нафабренные, тёмные, с задорными кончиками вверх) и весёлыми карими глазами. Он докладывал о состоянии дорог в Новгородской губернии и при этом умудрялся бросать красноречивые взгляды на молоденькую фрейлину, стоявшую у окна. Та краснела, опускала глаза, но потом снова поднимала — и всё повторялось. Антон записал: ««Поручик Ржевский. Дороги в Новгородской губернии. Ямы, ухабы, мосты требуют ремонта»«. И ниже: ««Усы как у кота, который только что съел сметану. Глаза смеются. Кажется, он не очень серьёзный, но тётушка слушает внимательно — значит, важный. Или просто любит смотреть на красивых молодых офицеров?»« Потом был барон — очень маленького роста, едва достававший Антону до плеча, если бы они стояли рядом. Но говорил он громко, раскатисто, как генерал на плацу. Просил о переводе сына в гвардию. Антон записал: ««Барон фон Клейн. Ростом мал, но голосом велик. Сына хочет в гвардию. Наверное, чтобы компенсировать свой рост». Потом была княгиня — в огромной шляпке с пером, которое колыхалось при каждом её слове, как маятник. Перо было страусиным, длинным, изогнутым, и Антон, глядя на него, вспомнил картинку в книге о зоологическом саде, которую когда-то показывал Дима. Там был нарисован павлин с роскошным хвостом. Княгиня напоминала именно его — гордая, яркая, с этим пером, которое, казалось, жило собственной жизнью. Антон записал её прошение — что-то о наследстве, — и добавил: ««Княгиня Оболенская? Нет, какая-то другая. Надо уточнить у тётушки. Перо как у павлина. Очень красивое, но отвлекает». Потом был старый граф — с дрожащими руками, в поношенном, но чистом мундире без орденов. Он говорил тихо, с трудом подбирая слова, и просил за внука — определить в кадетский корпус. Антон записал суть, а потом добавил: ««Граф N. Руки дрожат, но глаза добрые. Просит за внука. Я бы тоже за внука просил, если бы он у меня был. Надеюсь, тётушка поможет»«. Время текло незаметно. Антон писал, рисовал на полях маленькие карикатуры — усы-моржи, ворона с пуговицей, павлин с пером, — и сам не замечал, как улыбается. Ему больше не было страшно. Ему было... интересно. Он видел людей. Не титулы, не звания, не прошения — людей. С их смешными усами, дрожащими руками, добрыми глазами. И это было удивительно. Елизавета, краем глаза наблюдавшая за ним, заметила, как он улыбается, склонившись над блокнотом, как его карандаш быстро бегает по бумаге, как он иногда замирает, задумавшись, а потом снова пишет. И улыбнулась сама — тепло, по-матерински. «Мой мальчик. Мой умный, добрый, смешной мальчик. Он справится. Обязательно справится. И сделает этот двор немного... человечнее.» Когда поток просителей иссяк и последний придворный покинул залу, Антон закрыл блокнот и выдохнул. Щёки горели, пальцы, сжимавшие карандаш, слегка затекли, но на душе было... легко. Странно легко. Он не просто выстоял — он справился. И даже получил удовольствие. — Покажи, — сказала Елизавета, протягивая руку. Антон замер, прижимая блокнот к груди. Сердце снова забилось чаще. — Тётушка, там... я не только прошения записывал. Я... я делал пометки. Для себя. Чтобы запомнить людей. Они, наверное, глупые... — Покажи, — повторила Елизавета мягко, но настойчиво. В её глазах горел неподдельный интерес. Антон, краснея, протянул ей блокнот. Она открыла его, пробежала глазами по первым строчкам — и вдруг рассмеялась. Искренне, звонко, почти по-девичьи. Смех разнёсся по опустевшей зале, отразился от высоких окон, и Антону показалось, что даже солнце за окном засияло ярче. — «Усы как у моржа»! Антон, это гениально! Я теперь всегда буду вспоминать князя Вяземского именно так. Бедный князь, он даже не подозревает, что его усы войдут в историю. А «ворона с блестящей пуговицей» — это про Шереметеву? О, дитя, ты даже не представляешь, как точно ты её описал! Она действительно как ворона — всё видит, всё замечает, но сердце у неё есть. Просто она его прячет. Антон смотрел на неё, не веря своим ушам. Она не сердилась. Она смеялась. И в её глазах было... восхищение? — Ты не злишься? Я думал, это глупо... Что я должен был писать только по делу. — Это не глупо. Это умно, тонко и очень по-доброму. Ты видишь людей, Антон. Не титулы, не звания — людей. С их смешными усами, дрожащими руками, добрыми глазами. Это редкий дар. И он поможет тебе при дворе больше, чем знание этикета. Этикет — это форма. А ты видишь суть. Она закрыла блокнот, вернула ему. — Храни его. И продолжай записывать. А я, с твоего позволения, иногда буду заглядывать. Чтобы посмеяться. И чтобы лучше узнать тех, кто меня окружает. Ты показываешь мне их с новой стороны. Даже я, старая женщина, прожившая при дворе всю жизнь, не замечала некоторых вещей. А ты заметил. Антон кивнул, всё ещё краснея, но уже счастливый. Счастливый от того, что тётушка поняла. Что оценила. Что не осудила. — Спасибо, тётушка. Я буду продолжать. — Вот и славно. А теперь идём пить чай. Я умираю от жажды. И ты, наверное, тоже — столько писал! Рука, наверное, устала. Она поднялась, взяла его под руку, и они вышли из приёмной. Антон чувствовал на себе взгляды — но теперь они были другими. Не оценивающими, не любопытными, а скорее... заинтересованными. Словно придворные увидели в нём не просто «деревенского омегу», а того, кого Императрица взяла под крыло. Того, кто сидит рядом с ней. Того, кто заставляет её смеяться. Того, кто имеет право. И это было приятно. Очень приятно. --- Городская квартира Сергея Матвиенко находилась на Литейном проспекте, в доме, который он снимал уже несколько лет. Дом был старым, но добротным, с высокими потолками и лепниной, которую, впрочем, Сергей никогда не замечал. Квартира была холостяцкой — просторной, но неуютной, с минимумом мебели и максимумом оружия на стенах. Сабли, пистолеты, кинжалы, даже пара турецких ятаганов — Сергей коллекционировал их с юности и знал историю каждого клинка. Арсений сидел в глубоком кресле у камина, вытянув ноги к огню, и вертел в пальцах пустой бокал. Вино он пить не стал — слишком рано, да и голова должна быть ясной для разговора. В камине потрескивали дрова, пахло дымом и чем-то ещё — кажется, сушёными травами, которые экономка Сергея развешивала по углам для аромата. Сергей ходил по комнате, заложив руки за спину, и говорил — быстро, сбивчиво, как всегда, когда был взволнован. Его шаги гулко отдавались от пустых стен. — Я нашёл его, Арс. Информатора. Бывший «Ворон». Ушёл из организации пару лет назад, когда они стали слишком кровавыми даже для него. Живёт в портовом районе, снимает каморку над трактиром, боится каждого шороха. Готов говорить за деньги и гарантии безопасности. Арсений слушал, не перебивая. Его лицо было спокойным, но в голубых глазах горел тот самый холодный, сосредоточенный огонь, который появлялся перед боем. — Сколько он хочет? — Много. Очень много. — Сергей остановился, повернулся к другу. — Но у него есть информация. Он говорит, что «Вороны» готовят что-то крупное. Что-то, связанное с контрабандой оружия. И что за ними стоит кто-то из высшего света. Арсений поднял голову, и его взгляд стал острым, как лезвие. — Оболенские? Сергей пожал плечами, снова зашагал по комнате. — Он не назвал имён. Боится. Но по его описанию... похоже на них. Старый род, много денег, связи при дворе, влияние в армии. Кто ещё? Только они. Арсений кивнул, отставил пустой бокал на столик. — Я хочу встретиться с ним лично. Но не сегодня. Нужно подготовиться. Проверить место, разработать пути отхода. Ты сможешь это устроить? Сергей остановился, и на его лице отразилось явное облегчение. Он явно боялся, что Арсений, как обычно, ринется в бой сломя голову. — Смогу. Дай мне пару дней. Я всё разведаю, подготовлю трактир, проверим, нет ли хвостов. И тогда пойдём вместе. Без глупостей. Арсений поднялся, поправил манжеты, одёрнул сюртук. — Хорошо. Через два дня. Держи меня в курсе. Если что-то изменится — сразу дай знать. Он направился к двери, но у порога обернулся. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти братское. — И, Сергей... будь осторожен. Ты мне нужен живым. Сергей усмехнулся, но в его карих глазах мелькнула благодарность. Он подошёл, хлопнул Арсения по плечу. — Ты тоже, Арс. Ты тоже. У тебя теперь есть ради кого жить. Не забывай об этом. Арсений кивнул и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. --- Арсений вернулся домой раньше, чем ожидал. План был составлен, Сергей отправился на разведку, а сам он решил провести вечер с Антоном. Завтра у них будет Летний сад — тётушка пригласила Антона на прогулку со свитой, — а значит, сегодня можно просто побыть вдвоём. Без дворцов, без интриг, без расследований. Только они. В гостиной горел камин, и в его тёплом, золотистом свете фигура Антона, свернувшегося на диване с блокнотом в руках, казалась почти нереальной — хрупкой, светлой, домашней. Он был укрыт тем самым вязаным пледом, который Арсений заказал для него, и его русые кудри рассыпались по плечам, поблёскивая в свете огня. На кончике носа темнела родинка. Он что-то писал, склонив голову, и не сразу заметил Арсения. Услышав шаги, Антон поднял голову, и его лицо осветилось улыбкой — той самой, от которой у Арсения каждый раз перехватывало дыхание. Улыбка была открытой, искренней, счастливой. Домашней. — Ты вернулся! Я думал, ты будешь позже. Я уже начал скучать. — Я соскучился, — просто сказал Арсений, и это было правдой. Он действительно скучал. Весь день, пока обсуждал с Сергеем «Воронов», контрабанду и Оболенских, он думал только о том, как вернётся домой и увидит Антона. — Решил вернуться пораньше. Как прошёл твой день? Я вижу, ты что-то пишешь. Антон протянул ему блокнот, и его щёки чуть порозовели. — Тётушка дала. Сказала записывать прошения. Но я... я не только прошения записывал. Я делал пометки. Для себя. Чтобы запомнить людей. Тётушка сказала, что это гениально, но я думаю, она просто добрая. Арсений взял блокнот, опустился на диван рядом с Антоном, так что их плечи соприкоснулись, и открыл первую страницу. Пробежал глазами по строчкам — и вдруг расхохотался. Искренне, громко, от души. Смех заполнил гостиную, отразился от стен, и Антон почувствовал, как внутри разливается тепло. — «Усы как у моржа»! Антон, это лучшее, что я читал за последний год! Князь Вяземский — у него действительно усы как у моржа, я теперь не смогу смотреть на него без смеха. А «ворона с блестящей пуговицей» — это Шереметева? О, я её знаю, ты попал в точку! Она действительно как ворона — всё видит, всё замечает, но сердце у неё есть. Просто прячет. Он перевернул страницу, продолжая читать вслух: — «Поручик Ржевский. Усы как у кота, который только что съел сметану». О, я его знаю! Он отличный офицер, но действительно смотрит на всех фрейлин так, словно они — миски со сметаной. А это кто? «Барон фон Клейн. Ростом мал, но голосом велик». Точно! Я его видел на параде — он командовал так, что лошади приседали! Антон смеялся вместе с ним, уткнувшись лицом в его плечо. Ему было хорошо. Тепло. Спокойно. — Тётушка сказала то же самое. Что это помогает видеть людей, а не титулы. Я боялся, что ты будешь смеяться надо мной. Арсений отложил блокнот, повернулся к нему, взял его лицо в ладони. Его глаза сияли. — Я смеюсь не над тобой. Я смеюсь над ними — и над тем, как точно ты их увидел. Ты удивительный, мой хороший. Ты видишь то, что другие не замечают. И это твой дар. Не прячь его. Антон смотрел на него, и в его зелёных глазах плясали золотые искры от камина. — Можно... можно я тебя поцелую? Ты утром сказал, что каждое утро... А вечером можно? «Господи. Он просит разрешения. Мой невинный, робкий цветочек. Как же я хочу его. Как же я люблю его.» Арсений не ответил словами. Просто наклонился и поцеловал его. Этот поцелуй был глубже утреннего. Увереннее. Арсений целовал медленно, но настойчиво, углубляя поцелуй, показывая ритм. Его язык коснулся губ Антона — легко, едва ощутимо, — и тот вздрогнул, но не отстранился. Приоткрыл губы, позволяя вести. Арсений чувствовал, как Антон дрожит, как его дыхание сбивается, как он неумело, но искренне пытается отвечать. «Он учится. Мой цветочек учится. И это прекрасно.» Антон чувствовал, как голова идёт кругом. Тепло губ Арсения. Его дыхание, пахнущее табаком и уличным холодом. Его руки, лежавшие на талии, — тёплые, крепкие, надёжные. Его язык, коснувшийся губ, — это было ново, странно, пугающе. Но приятно. Очень приятно. Внизу живота разлилось знакомое тепло, и он почувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Когда Арсений отстранился, Антон тяжело дышал, щёки горели, а губы покалывало. Он смотрел на Арсения и не мог найти слов. — Вот так, — прошептал Арсений, гладя его по щеке большим пальцем. — Вечером тоже можно. Всегда можно. Антон кивнул, всё ещё не в силах говорить. Потом сглотнул, облизнул пересохшие губы и выдохнул: — Это было... по-другому. Глубже. Твой язык... я почувствовал его. Это не страшно. Я... мне понравилось. Очень. Но я всё равно немного боюсь. Я не знаю, что будет дальше. Что будет, когда ты... когда мы... — Мы будем идти медленно, — Арсений поцеловал его в лоб, нежно, успокаивающе. — Шаг за шагом. Ты учишься, и это прекрасно. Я никогда не сделаю ничего, к чему ты не будешь готов. Обещаю. Антон прижался к нему, уткнулся лицом в плечо, вдохнул родной запах — морозный табак, горячее железо, амбру. Почувствовал, как сильные руки обнимают его, гладят по спине, по волосам. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал Арсений, зарываясь лицом в его кудри. Его голос звучал хрипло, сдавленно. — Что? — Антон поднял голову, заглянул в его глаза. — Заставляешь меня терять контроль. А я не привык его терять. Всю жизнь я контролировал всё — свои чувства, свои желания, свои поступки. А с тобой... с тобой я забываю обо всём. И это сладко. И страшно. Антон покраснел, спрятал лицо у него на груди. — Я не хочу, чтобы ты терял контроль. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Как мне. Ты всегда такой сильный, такой... собранный. А со мной ты становишься другим. Мне это нравится. Но я боюсь, что сделаю что-то не так. Что испорчу всё. Арсений усмехнулся, прижал его крепче, так что Антон почувствовал биение его сердца — ровное, сильное. — Ты не можешь ничего испортить, мой хороший. Ты — лучшее, что со мной случилось. И я готов ждать столько, сколько потребуется. Год, два, десять лет. Только бы ты был рядом. Они стояли так долго — в гостиной, у камина, обнявшись. За окнами падал редкий снег, но в нём уже чувствовалась весна. Лёгкий ветерок колыхал голые ветви, и в воздухе пахло чем-то свежим, обещающим. Как и в их отношениях — робкая, неуверенная, но обещающая расцвести. Позже, когда они поужинали и разошлись по спальням, Антон стоял у окна и смотрел на тёмную Мойку. Вода была чёрной, гладкой, и в ней отражались редкие огни фонарей. В руке он сжимал серебряный крестик, тёплый от его кожи. Он не молился — просто думал. Мысли текли медленно, спокойно, как вода за окном. «Сегодня было глубже. Его язык... я никогда не думал, что поцелуи могут быть такими. Мокрыми. Тёплыми. Что от них может кружиться голова и гореть в животе. Мне понравилось. Очень. И мне уже не так стыдно, как вчера. Он сказал — это прекрасно. И я начинаю ему верить.» «Но мне всё равно страшно. Не того, что это грех. А того, что я не справлюсь. Что будет дальше? Что он захочет большего? Я не знаю, готов ли я. Он говорит — мы будем идти медленно. Я верю ему. Но всё равно боюсь. Боюсь разочаровать его. Боюсь, что моё тело не проснётся так, как нужно. Что я останусь... холодным.» Он вздохнул, прижал крестик к губам — не для молитвы, а просто как привычный жест, успокаивающий. «Но с ним тепло. С ним хорошо. И я хочу узнать, что будет дальше. Хочу, чтобы он научил меня. Всему.» Он лёг в постель, укрылся одеялом, прижал крестик к груди. За окнами падал снег. В камине догорали угли, отбрасывая на стены багровые отсветы. А в спальне, думая о завтрашней прогулке в Летний сад и о том, как Арсений целовал его, засыпал Антон, и его сон был спокоен. --- Конец главы 24.