Ландыш под снегом

«Петербург, квартира Сергея на Литейном — портовый район, причалы, борт «Святой Анны» — Петропавловская крепость — дом на Мойке. День — вечер — глубокая ночь.» --- Квартира Сергея на Литейном проспекте сегодня выглядела особенно... обитаемой. И особенно захламлённой. На столе, за которым обычно стояли только графин с чем-нибудь крепким и пара бокалов, теперь громоздились карты порта, испещрённые пометками, списки грузов, какие-то сомнительные бумаги с печатями и без, а также остатки вчерашнего ужина — тарелка с засохшей кашей и кружка с мутным чаем, в котором плавала муха. Сергей, впрочем, не обращал на муху никакого внимания — он был занят. Он сидел, закинув ноги на стол (прямо на карты, которые сам же час назад разложил), и вертел в пальцах карандаш. Карандаш то и дело выскальзывал, падал на пол, Сергей чертыхался, поднимал, и всё повторялось. В комнате было накурено так, что хоть топор вешай — Сергей нервничал и дымил как паровоз. Пахло табаком, дешёвым ромом (он «для вдохновения» приложился к бутылке) и ещё чем-то — кажется, носками, которые он забыл убрать с железной заслонки камина. Арсений стоял у окна, глядя на серое, низкое небо. В комнату он зашёл десять минут назад и с тех пор не проронил ни слова. Его спина была прямой, руки скрещены на груди, а на лице застыло выражение ледяного спокойствия, которое обычно предвещало бурю. Сергей, чувствуя это спокойствие, нервничал ещё больше. — Значит так, — начал он, делая вид, что изучает карту. — «Святая Анна» приходит через два дня. Груз по документам — зерно и лес. Новгородская губерния, купец первой гильдии Иван Петров. Купец, разумеется, подставной. На самом деле в трюмах — пушки, ружья, порох. Много. Очень много. Хватит, чтобы вооружить небольшой полк. Арсений не обернулся. — Капитан? — Морган. Ирландец. Связан с «Воронами» уже несколько лет. Охрана — человек десять, все вооружены до зубов. Сам капитан — зверь. Здоровенный, рыжий, с кулаками, как пивные кружки. Говорят, он голыми руками гнёт подковы. Арсений наконец повернулся. — Мне нужно, чтобы он остался жив. И документы на груз. Всё остальное — по обстановке. Сергей кивнул, почесал карандашом за ухом. — Это понятно. Вопрос — как подобраться. Порт кишит «Воронами». У них там свои люди среди грузчиков, среди таможенных, даже среди портовых шлюх. Если пойдём в открытую — капитан сбежит или, чего хуже, взорвёт корабль к чертям собачьим. Он из таких — лучше смерть, чем плен. Арсений прошёлся по комнате, заложив руки за спину. — Предлагаешь проникнуть тайно? Ночью, под видом грузчиков? Сергей вдруг замер. Его лицо приняло задумчивое, почти мечтательное выражение. Он отложил карандаш, снял ноги со стола, подался вперёд. — У меня есть идея получше. Слушай внимательно. Ты переоденешься в портовую шлюху. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как муха в кружке с чаем пытается выбраться и жужжит крыльями. Арсений медленно, очень медленно повернулся. Его голубые глаза стали похожи на две льдинки. — Повтори. Сергей, ничуть не смущаясь, продолжил с энтузиазмом: — У тебя лицо красивое, надменное — как раз их типаж. Платье найдём, грудь подложим, губы накрасим. Подойдёшь к капитану, начнёшь строить глазки, он, конечно, поплывёт — кто ж перед такой красотой устоит? А когда он расслабится и уведёт тебя в каюту — ты его оглушишь, свяжешь и допросишь. План идеальный! Я бы сам пошёл, но у меня, — он провёл рукой по верхней губе, — усы . А у тебя как раз эта... аристократическая бледность. И взгляд такой, знаешь, многообещающий. Когда ты злишься, ты вообще красавчик. Арсений подошёл к столу, взял нож для бумаг — тонкий, острый, с костяной ручкой. Повертел в пальцах. Сергей сглотнул, но ухмылка с его лица не исчезла. — Ты хочешь, чтобы я, наследник престола, надел платье, накрасил губы и пошёл соблазнять ирландского контрабандиста? — Ну... — Сергей развёл руками, — когда ты так формулируешь, звучит не очень. Но согласись, в этом что-то есть! Ты бы справился, я уверен. А я бы стоял за дверью и в нужный момент ворвался с криком «Ага!». Арсений отложил нож. Посмотрел на Сергея долгим, ничего не выражающим взглядом. — У тебя есть нормальный план? Без платьев? Сергей вздохнул, как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. — Есть. Но он скучный. Проникаем на корабль ночью, под видом портовых грузчиков. Тихо снимаем охрану, берём капитана, забираем документы. И уходим до рассвета. Никаких платьев, никаких губных помад. Скукота. Арсений кивнул. — Вот это уже похоже на дело. Готовь людей. И, Сергей... — М? — Если ты ещё раз предложишь мне надеть платье, я лично зашью тебе рот. Хирургической иглой. С Позовым договорюсь. Сергей захохотал — искренне, громко, на всю квартиру. — Понял, Ваше Сиятельство! Не извольте гневаться! А жаль, такой образ пропадает... Арсений бросил в него подушкой с дивана. Сергей поймал, продолжая смеяться. --- Ночь опустилась на портовый район, как мокрая тряпка — тяжёлая, липкая, пропитанная запахами. Туман с Невы полз по земле, цеплялся за ржавые бочки, за покосившиеся фонари, за гниющие рыбьи головы, брошенные прямо на мостовую. Пахло — если это можно было назвать запахом, а не пыткой — гнилой рыбой, водорослями, дёгтем, мочой, дешёвым табаком и чем-то сладковатым, тошнотворным. Может, ромом. Может, чем-то похуже. Где-то вдалеке лаяли собаки — хрипло, надрывно, словно и они устали от этой жизни. Кричали пьяные матросы, женский смех переходил в визг, а визг — в ругань. Где-то звенела разбитая бутылка. Где-то плакал ребёнок. Порт жил своей ночной жизнью — грязной, опасной, отчаянной. Арсений и Сергей, переодетые в грубую одежду портовых рабочих — рваные тулупы, стоптанные сапоги, шапки, надвинутые на глаза, — пробирались вдоль складов. С ними было пятеро доверенных гвардейцев, тоже в штатском, тоже похожих на местных забулдыг. У каждого за пазухой — пистолет, за голенищем — нож. Лица скрыты шарфами — от тумана и от любопытных глаз. Сергей, несмотря на обстановку, умудрялся находить поводы для веселья. Он то и дело оглядывался на Арсения и шептал, давясь смехом: — А всё-таки жаль, что ты не в платье. Представляешь, идёшь ты по этим улочкам, юбкой метёшь грязь, а матросы свистят вслед. Красота! Арсений не отвечал. Только сжимал челюсти и продолжал идти. — Прямо как в старые добрые времена, — не унимался Сергей. — Помнишь Вену? Тоже ночь, тоже туман, только вместо рыбы — дерьмо лошадиное. Романтика. Арсений наконец соизволил ответить: — Помню. Ты тогда чуть не сорвал операцию, потому что решил пофлиртовать с дочкой трактирщика. — Я не флиртовал! — возмутился Сергей, но шёпотом. — Я добывал информацию! И, между прочим, добыл. — Она сказала тебе только то, что ты красивый. Это не информация. — Для моего самолюбия — очень даже информация. И вообще, если бы не я, ты бы не узнал, что австрийцы готовят засаду у моста. — Я узнал это от пленного офицера. — Которого взял я! — Которого ты взял, потому что споткнулся о него в темноте. Сергей хотел возразить, но осёкся — они подошли к причалу. «Святая Анна» покачивалась у пирса — трёхмачтовый бриг, тёмный, молчаливый, с убранными парусами. На палубе горел один-единственный фонарь, и в его тусклом свете двигались две фигуры — часовые с ружьями. На берегу, у сходней, расположились ещё трое — сидели на ящиках, курили, лениво перебрасывались словами. Охрана не спала, но выглядела расслабленной — видимо, не ждали нападения. Кто посмеет сунуться на корабль «Чёрных воронов» в их собственном порту? Сергей присел за грудой бочек, потянул Арсения за рукав. — Трое у сходней, двое на палубе. Остальные, скорее всего, в трюме или в каютах. Предлагаю снять часовых тихо, без стрельбы. Мои люди справятся. Арсений кивнул. — Действуй. Сергей подал знак — два коротких свиста, похожих на крик ночной птицы. Двое гвардейцев отделились от группы и бесшумно исчезли в тумане. Арсений смотрел им вслед и думал об Антоне. «Сейчас он, наверное, сидит в гостиной, укрывшись пледом, и ждёт. Читает или просто смотрит на огонь. Ждёт меня. Мой цветочек. Моя невинная, чистая душа. Я должен вернуться к нему. Целым. Ради него.» Через несколько минут со стороны сходней донёсся глухой удар, потом ещё один. Часовые осели на землю, не успев издать ни звука. Гвардейцы оттащили тела в тень, под ящики. Сергей довольно хмыкнул. — Вот так. Профессионалы. Я же говорил. — Хвастаться будешь потом, — оборвал Арсений. — На палубу. Они поднялись по сходням — быстро, но осторожно, стараясь не шуметь. Гвардейцы уже сняли одного часового на палубе, второй, заметив движение, вскинул ружьё и открыл рот, чтобы крикнуть, но Сергей в три прыжка оказался рядом, выбил оружие ударом ноги и, не дав опомниться, двинул локтем в челюсть. Часовой рухнул, как подкошенный. Сергей, тяжело дыша, обернулся к Арсению с довольной ухмылкой. — Видал? Я ещё в форме. А говорили — старею. — Ты шумел, — холодно заметил Арсений. — Если капитан услышал... Он не успел договорить. Из каюты на корме донёсся грохот — кто-то вскочил, что-то уронил, выругался на незнакомом языке. Дверь распахнулась, и на палубу выскочил капитан Морган. Он был огромен. Настоящий великан — рыжая борода лопатой, плечи, как у медведя, кулаки размером с пивные кружки. В каждой руке — по пистолету. Глаза горят бешенством. За его спиной показались ещё трое матросов с саблями наголо. — Кто вы такие, черти?! — взревел Морган с сильным ирландским акцентом. — На мой корабль?! Я вас в порошок сотру! Арсений вышел вперёд, спокойно, словно на прогулке. Его лицо не выражало ни страха, ни гнева — только ледяную уверенность. — Именем Императрицы Елизаветы Фёдоровны, вы арестованы, капитан. Бросьте оружие, и вам сохранят жизнь. Морган расхохотался — громко, раскатисто, но в его смехе слышалась не весёлость, а ярость. — Императрицы? Да плевать я хотел на твою Императрицу! Взять их! Завязалась схватка. Гвардейцы сошлись с матросами — звенела сталь, гремели выстрелы, кто-то вскрикнул и рухнул на палубу. Сергей бился с двумя сразу — его сабля мелькала в свете фонаря, он уворачивался, парировал, наносил удары. Арсений, уходя от пули, выпущенной Морганом, бросился на капитана. «Он огромен. Но медлителен. Главное — скорость. Антон ждёт меня. Я должен вернуться. К нему. К его улыбке. К его голосу. Я не могу умереть здесь, в этой грязи, среди этих крыс. Я нужен ему. Мой цветочек.» Он увернулся от второго выстрела — пуля просвистела над ухом, обожгла щёку порохом. Морган взревел, бросая разряженные пистолеты, и пошёл на Арсения с голыми кулаками. Огромный кулак просвистел в воздухе — Арсений пригнулся, ушёл вбок, подсек капитану ноги. Морган рухнул на палубу с грохотом, от которого, казалось, вздрогнул весь корабль. Арсений тут же оказался сверху, приставил нож к горлу капитана. Лезвие коснулось кожи, и по рыжей бороде потекла тонкая струйка крови. — Где документы на груз? Где оружие? — голос Арсения был спокоен, почти ленив, но в нём звенела сталь. Морган хрипел, пытаясь сбросить его, но Арсений держал крепко. — В каюте. В сейфе. Только ключа у меня нет. Ключ у хозяина. — Кто твой хозяин? Морган сплюнул кровью на палубу и ухмыльнулся, показывая жёлтые зубы. — Не скажу. Всё равно убьёшь. Так хоть умру с честью. — Не убью. Будешь гнить в Петропавловской крепости, пока не скажешь. У нас есть время. Годы. Лицо Моргана побледнело — видимо, он был наслышан о казематах Петропавловки. Но он молчал. Сергей, закончивший с последним матросом, подошёл, вытирая саблю о полу тулупа. — В каюте сейф. Без ключа не открыть. Но я тут нашёл кое-что интересное. Он протянул Арсению пачку писем, перевязанных бечёвкой. На сургуче — герб: щит и три звезды. Не Оболенские. Кто-то другой? Или подставная печать? Арсений взял письма, сунул за пазуху. — Это уже что-то. Уходим. Капитана с собой. И груз опечатать — пусть таможня разбирается. Они покинули корабль, уводя связанного Моргана. За их спинами «Святая Анна» осталась стоять у причала — тёмная, молчаливая, хранящая свои тайны. --- Капитана Моргана доставили в Петропавловскую крепость и бросили в одиночную камеру. Он всё ещё молчал, но Арсений знал: это вопрос времени. Казематы Петропавловки развязывали языки даже самым упрямым. Оформление, допрос, бумаги — всё это заняло несколько часов. Арсений был измотан, пропах дымом, рыбой, порохом и чужой кровью. Ему хотелось только одного — домой. К Антону. Смыть с себя эту грязь, обнять своего цветочка и забыть о том, что сегодня он смотрел в глаза смерти. Было уже далеко за полночь, когда карета наконец остановилась у дома на Мойке. Арсений вышел, поднялся по ступеням, открыл дверь. В доме было тихо. Часы в прихожей мерно тикали, отсчитывая секунды. В гостиной горел камин — единственный источник света. И там, на диване, укрывшись пледом, сидел Антон. Он не спал. Его глаза, огромные, зелёные, полные тревоги, уставились на дверь. Книга лежала на коленях, но он не читал — просто ждал. Увидев Арсения, он вскочил. Плед упал на пол. Антон бросился через всю комнату — не шёл, не бежал, а именно бросился, как маленький зверёк, который наконец увидел хозяина. Он врезался в Арсения, обхватил его руками, прижался всем телом, повис на нём, как коала на дереве. Его ноги оторвались от пола, и Арсений, не ожидавший такого напора, даже покачнулся. — Ты вернулся! — выдохнул Антон, уткнувшись лицом в его плечо. — Я так боялся! Так боялся! Тебя не было так долго! Я думал... я думал... Он не договорил. Вместо слов он поднял голову, посмотрел на Арсения — и поцеловал его. Сам. Без просьбы, без разрешения, без страха. Просто прижался губами к его губам — робко, неумело, но искренне. Отчаянно. «Господи. Он целует меня. Сам. Мой робкий цветочек. Он ждал. Боялся. И теперь он целует меня. Я чувствую его дрожь, его тепло, его любовь. Ради этого стоило пройти через всё. Через грязь, через кровь, через смерть. Ради него.» Арсений ответил на поцелуй — мягко, нежно, не углубляя. Он чувствовал, как Антон дрожит в его руках, как его сердце колотится где-то у самого горла. Когда они отстранились, Антон тяжело дышал, щёки горели, а в глазах стояли слёзы. — Ты цел? — прошептал он, всё ещё вися на Арсении. — Я так боялся. Тебя не было несколько часов после того, как ты должен был вернуться. Я места себе не находил. Думал, вдруг что-то случилось. Вдруг тебя ранили. Или... или... — Цел, — Арсений поцеловал его в лоб. — Благодаря тебе. Мысль о тебе хранила меня. Антон посмотрел на него недоверчиво. — Правда? — Правда. Когда я дрался с капитаном, когда уворачивался от пуль, я думал только о тебе. О том, как ты ждёшь меня. О том, что я должен вернуться. К тебе. Ради тебя. Ты — мой талисман, мой ангел. Без тебя я бы не справился. Антон всхлипнул, уткнулся лицом в его плечо. — Я так рад, что ты вернулся. Мой альфа. — Я всегда буду возвращаться. Обещаю. Они стояли так долго — в прихожей, обнявшись. За окнами падал редкий снег, но в доме было тепло. И Антон чувствовал: он дома. По-настоящему дома. Потому что его альфа вернулся. Потом Антон отстранился, вытер слёзы, посмотрел на Арсения — на его грязную, пропахшую портом одежду, на усталое лицо, на красную царапину на щеке от пули. — Ты ранен? — он коснулся царапины кончиками пальцев. — Царапина. Пуля прошла мимо. Даже не больно. — Иди мойся. Я принесу тебе чистую одежду. И чай. Ты, наверное, голоден. Арсений улыбнулся, глядя на его хлопоты. — Ты как наседка. Мой хороший. Антон покраснел, но не смутился. — Я просто забочусь о тебе. Ты мой альфа. Я имею право. — Имеешь. И я счастлив, что ты это делаешь. Он наклонился и поцеловал Антона в губы — нежно, благодарно. — Я скоро. Жди меня. Арсений поднялся в ванную, а Антон пошёл на кухню — распорядиться насчёт чая и ужина. В доме было тихо, уютно. За окнами падал снег. И Антон думал: «Он вернулся. Живой. И он думал обо мне. Даже там, в бою. Я — его талисман. Его цветочек. И я поцеловал его сам. Впервые по-настоящему сам. И это было... правильно.» --- Позже, когда Арсений вымылся, переоделся, поел и они разошлись по спальням, Антон стоял у окна и смотрел на тёмную Мойку. В руке он сжимал серебряный крестик, тёплый от его кожи. «Он вернулся. Живой. С царапиной на щеке, но живой. Я так боялся, что не мог даже молиться — просто сидел и смотрел на дверь. А когда он вошёл... я не сдержался. Бросился к нему, повис, как ребёнок. И поцеловал. Сам. Впервые по-настоящему сам, без его просьбы, без разрешения. Просто потому, что хотел. Потому что он был нужен мне как воздух.» «Он сказал — мысль о мне хранила его. Что я его талисман. Это правда? Или он просто успокаивает меня? Но когда он это говорил, его глаза были такими... настоящими. Я верю ему. Я хочу верить.» «Господи, спасибо Тебе, что вернул его мне. Что сохранил его. Что дал мне силы ждать и верить. Я постараюсь быть достойным. Быть его талисманом. Его цветочком. Его любовью.» Он перекрестился — медленно, осознанно, — и лёг в постель. Укрылся одеялом, прижал крестик к груди. За окнами падал снег. В камине догорали угли. А в спальне, думая о том, как Арсений обнимал его и как он сам поцеловал его, засыпал Антон, и его сон был спокоен. --- Конец главы 31.