Ландыш под снегом

«Царское Село, Екатерининский дворец, отведённые покои. Середина апреля.» --- Дорога до Царского Села заняла несколько часов. Карета мягко покачивалась на рессорах, и за окнами проплывал весенний пейзаж — уже не зимний, но ещё и не по-настоящему зелёный. Снег сошёл почти везде, оставив после себя мокрую, тёмную землю, на которой кое-где уже пробивалась первая робкая трава. Деревья стояли голые, но на их ветвях набухали почки — тугие, обещающие скорое цветение. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями и чем-то ещё — свежим, острым, предчувствием жизни. В карете, кроме Арсения и Антона, ехал Позов. Он сидел напротив, вытянув длинные ноги, и дремал, прикрыв глаза. Антон смотрел на него и улыбался. Дима был здесь. Рядом. Как в детстве. И от этого становилось спокойнее. — Он всегда так спит в дороге? — тихо спросил Арсений. — Всегда, — Антон кивнул. — Ещё когда мы ездили в город за лекарствами, он засыпал, едва карета трогалась. Говорил, что его укачивает. — Укачивает, — Позов, не открывая глаз, хмыкнул. — Ничего не укачивает. Просто в карете скучно. А сон — лучшее лекарство от скуки. Антон рассмеялся, и Арсений улыбнулся, глядя на них. «Они как отец и сын. И я рад, что Дима здесь. Антону нужна его поддержка. И мне тоже — если что-то пойдёт не так.» Антон сидел, прижавшись к плечу Арсения, и смотрел в окно. После приезда Димы ему стало легче — не настолько, чтобы полностью отпустить страх, но достаточно, чтобы не впадать в панику от каждой тени. Он держал Арсения за руку, перебирал его пальцы и думал о том, как странно всё сложилось. Ещё несколько месяцев назад он умирал в «Отрадном», одинокий, забытый, никому не нужный. А теперь он едет в Царское Село, в императорскую резиденцию, как жених наследника престола. И рядом с ним — его альфа, живой, тёплый, настоящий. И Дима — его семья, его опора с детства. Арсений, чувствуя его настроение, сжал его пальцы. — Волнуешься? — Немного. Никогда не был в Царском Селе. Говорят, там очень красиво. — Красиво, — Арсений кивнул. — Екатерининский дворец — настоящая жемчужина. Голубое с золотом, лепнина, зеркала. И парк — огромный, с прудами, павильонами, статуями. Жаль, что мы не летом — тогда бы ты увидел его во всей красе. Но и весной там хорошо. Тихо, спокойно. Антон улыбнулся, представив голубой дворец с золотыми украшениями. — Ты часто там бывал? В детстве? — Бывал. Тётушка любит Царское Село. Говорит, что там дышится легче, чем в Петербурге. Я приезжал с ней несколько раз. Гулял по парку, кормил лебедей. Один раз даже упал в пруд, — он усмехнулся. — Пытался дотянуться до кувшинки. Сергей меня вытаскивал. Антон рассмеялся — тихо, но искренне. Представил маленького Арсения, мокрого, с тиной в волосах, и Сергея, который тащит его за шиворот. — Ты, наверное, был ужасно серьёзным ребёнком. Всегда с книгой, всегда с прямой спиной. — Так и было, — Арсений кивнул. — Отец воспитывал меня как будущего наследника. Никаких шалостей, никаких глупостей. Только учёба, этикет, фехтование, верховая езда. Я не знал, что такое просто играть. Антон посмотрел на него с сочувствием. — У меня было по-другому. Отец и мать любили меня просто так. Не за то, что я буду кем-то. Просто потому что я их сын. Я играл в саду, ловил бабочек, пел с мамой. Мне жаль, что у тебя не было такого детства. Арсений помолчал, глядя в окно. — У меня не было. Но у наших детей будет. Я сделаю всё, чтобы они не знали этого холода. Чтобы они росли в любви, как ты. Чтобы играли, ловили бабочек, смеялись. Несмотря на титул, несмотря на всё. И это будешь ты. Ты принесёшь в нашу семью то, чего у нас никогда не было. Тепло. Простую, настоящую любовь. Антон смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. — Ты правда этого хочешь? Детей? Со мной? — Больше всего на свете. Когда ты будешь готов. Когда твоё тело проснётся. Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Антон прижался к нему крепче. — Я тоже хочу. Чтобы у них было детство. Настоящее. С играми, с бабочками, с колыбельными. Как у меня. — Будет, — Арсений поцеловал его в висок. — Обещаю. Карета свернула на аллею, обсаженную старыми липами, и впереди показался дворец. Антон ахнул. Екатерининский дворец был именно таким, каким его описывал Арсений, — и даже прекраснее. Огромный, вытянутый в длину, с белоснежными колоннами, голубыми стенами и золотой лепниной, сверкающей в лучах бледного апрельского солнца. Перед дворцом раскинулся парк — ещё голый, но уже обещающий скорую зелень, с ровными аллеями, мраморными статуями и прудами, в которых отражалось небо. — Боже мой, — выдохнул Антон. — Это... это как в сказке. — Это твой дом, — Арсений поцеловал его в висок. — Один из многих. Привыкай. Позов, проснувшийся от восклицания Антона, выглянул в окно и присвистнул. — Впечатляет. Я тут впервые. Одно дело — читать о Царском Селе, другое — увидеть своими глазами. Карета остановилась у парадного входа. Их встретили слуги — вышколенные, молчаливые, в ливреях цветов императорского дома. Арсений помог Антону выйти, Позов выбрался следом, и они поднялись по широкой мраморной лестнице в отведённые им покои. Комнаты были роскошными, но не кричащими — в стиле Елизаветы. Высокие потолки с лепниной, стены, обитые светлым шёлком, золочёная мебель, камин из розового мрамора. Окна выходили в парк, и в них лился мягкий весенний свет. Антон стоял посреди гостиной, оглядываясь, и чувствовал себя... странно. Словно он попал в другой мир. Мир, где всё красиво, спокойно, безопасно. — Нравится? — спросил Арсений, подходя сзади и обнимая его за плечи. — Очень. Здесь так... тихо. Как будто всё плохое осталось там, в Петербурге. — Так и есть. Здесь мы в безопасности. Сергей проверил всё, выставил охрану. «Вороны» не доберутся до нас. Антон прижался к нему, вдохнул родной запах. — Я верю тебе. Просто... будь осторожен. Когда пойдёшь на разведку. — Обещаю. Ради тебя. --- Арсений и Сергей ушли после обеда. Антон и Позов остались в покоях вдвоём. Дима сидел в кресле у камина, читал какой-то медицинский трактат, привезённый с собой. Антон сидел напротив, смотрел на огонь и молчал. — Волнуешься? — спросил Позов, не отрываясь от книги. — Да. Очень. А ты? — Тоже. Но я врач. Я привык ждать. Ожидание — часть моей работы. Антон помолчал, потом спросил: — Дима, а ты... ты когда-нибудь боялся? По-настоящему? Не за пациентов — за себя? Позов отложил книгу, снял очки, потёр переносицу. — Боялся. Однажды, в молодости, меня вызвали к больному в деревню, за несколько вёрст. Зимой, в метель. Я поехал верхом, потому что карета не прошла бы. И в лесу на меня напали волки. Целая стая. Я был один, с одним только скальпелем. И я боялся. Очень. Антон слушал, затаив дыхание. — И что ты сделал? — Запел. Громко, во всё горло. Волки испугались и убежали. А я доехал до деревни, вылечил больного и вернулся домой. С тех пор я знаю: страх — это нормально. Главное — не дать ему парализовать себя. Делать то, что должен, даже когда боишься. Антон улыбнулся. — Ты никогда не рассказывал эту историю. — Не было повода. А теперь есть. — Позов надел очки, снова взял книгу. — Арсений вернётся, Тоша. Он сильный. И он любит тебя. Ради тебя он вернётся. Антон кивнул, чувствуя, как страх немного отступает. Дима был здесь. И он верил. А значит, и Антон мог верить. Время тянулось медленно. Антон пытался читать — взял с полки томик французской поэзии, но строчки расплывались перед глазами. Пытался рисовать в своём блокноте — выходили какие-то каракули. Он смотрел в окно на парк, на голые деревья, на серое небо, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром он смеялся, слушая рассказ Арсения о падении в пруд. А сейчас сидит и боится, что этот смех был последним. «Нет. Не последним. Он вернётся. Мы ещё будем смеяться вместе. Много раз.» За окнами начало темнеть. Антон уже хотел зажечь свечи, когда дверь отворилась и вошёл Арсений. Уставший, но целый. В его глазах горел тот самый холодный, сосредоточенный огонь, который появлялся после опасности. Антон вскочил, бросился к нему. — Ты вернулся! Цел? Арсений обнял его, прижал к себе. — Цел. Всё хорошо. Мы нашли логово. Завтра ночью будем брать. Позов поднялся, осмотрел Арсения — быстро, профессионально. — Цел. Хорошо. Завтра я пойду с вами. Если кого-то ранят, я должен быть рядом. Арсений хотел возразить, но Позов посмотрел на него так, что возражения застряли в горле. — Я врач, Ваше Сиятельство. Моё место — там, где могут быть раненые. И я пойду. Это не обсуждается. Арсений кивнул. — Хорошо. Но будьте осторожны. Вы нужны Антону. — Я знаю, — Позов перевёл взгляд на Антона, который стоял в стороне, прижимая к груди серебряный крестик. — И я вернусь. Обещаю. Антон подошёл, взял Диму за руку. — Спасибо. Что ты здесь. Что идёшь с ним. — Это моя работа, Тоша. Заботиться о тебе. И о тех, кто тебе дорог. Антон кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. У него была семья. Настоящая. Дима, Арсений, Сергей, тётушка. И он был счастлив. Арсений обнял Антона за плечи. — А теперь давай просто побудем вдвоём. Завтра будет завтра. Сегодня — только мы. Позов понимающе кивнул и вышел, бесшумно притворив за собой дверь. --- Они сидели в гостиной у камина. Свечи горели в канделябрах, отбрасывая на стены мягкие, золотистые отсветы. За окнами совсем стемнело, и в парке зажглись редкие фонари — их свет дрожал в голых ветвях деревьев. В камине потрескивали дрова, и в комнате было тепло, уютно, тихо. Антон сидел на диване, подобрав ноги и укрывшись пледом. Арсений — в кресле напротив, но потом, словно не в силах выносить расстояние, пересел к нему, на пол, положил голову ему на колени. Антон гладил его по волосам, пропуская чёрные пряди между пальцев, и чувствовал, как напряжение дня понемногу отпускает. — Арсений, — позвал он тихо. — Мм? — Почему ты не отказался от меня? Когда тётушка напомнила о помолвке, когда ты узнал, что где-то в глуши тебя ждёт незнакомый омега... Ты мог расторгнуть договор. Найти кого-то другого — знатного, богатого, с хорошими связями. Выгодного для короны. Но ты не сделал этого. Почему? Арсений долго молчал, глядя на огонь. Потом заговорил — глухо, нехотя, словно доставая слова из самой глубины души. — Сначала — из упрямства. Тётушка настаивала, а я не люблю, когда мне указывают. Решил: поеду, посмотрю на этого омегу, а потом сделаю по-своему. Думал, приеду, увижу какое-нибудь бледное, запуганное существо, которое только и умеет, что кланяться и краснеть. И с чистой совестью расторгну помолвку. Он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — А потом меня ранили. И я умирал у тебя на руках. И ты спас меня. Не спросив, кто я, зачем приехал, богат ли я, знатен ли. Просто спас. Потому что я был живым человеком, которому нужна помощь. И когда я очнулся и увидел тебя — спящего в кресле, бледного, измученного, — я понял: не откажусь. Ни за что. Он поднял голову, посмотрел на Антона. В его голубых глазах стояли слёзы. — Ты увидел меня. Не наследника, не князя, не альфу с титулом. Меня. Арсения. Беспомощного, истекающего кровью. И ты спас меня. И я... я не смог бы отказаться от тебя после этого. Даже если бы захотел. А я не хотел. Ты — моя жизнь, Антон. Моя весна. Мой цветочек. Я не отказался от тебя, потому что без тебя меня нет. Антон слушал, и по его щекам текли слёзы. Он наклонился, поцеловал Арсения в лоб, в висок, в щёку. — Спасибо. За то, что сказал это. За то, что ты есть. Я... я тоже боюсь. Не только за тебя. За себя. Я боюсь, что когда придёт течка, я не справлюсь. Что разочарую тебя. Что моё тело не проснётся так, как нужно. Что я останусь... холодным. Арсений сел, взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Ты не разочаруешь меня. Никогда. Твоё тело проснётся, когда будет готово. А я буду ждать. Столько, сколько потребуется. И когда этот день настанет, я буду рядом. И ты будешь прекрасен. Как всегда. Антон всхлипнул, уткнулся лицом в его плечо. — Обещаешь? — Обещаю, мой цветочек. Клянусь всем, что у меня есть. Тобой. Они сидели так долго — обнявшись, в тишине, нарушаемой только треском дров в камине. За окнами шумел ветер, но в комнате было тепло. И Антон чувствовал: он не один. У него есть Арсений. И этого достаточно. --- Позже, когда часы пробили полночь, Арсений поднялся, взял Антона за руку. — Пойдём. Я хочу показать тебе кое-что. Он повёл его в спальню. Там уже горели свечи, и камин отбрасывал на стены золотистые отсветы. Постель была застелена свежим бельём, пахнущим лавандой. Арсений остановился посреди комнаты, повернулся к Антону. — Можно мне увидеть тебя? По-настоящему. Как ты видел меня тогда, в тот вечер. Антон замер. Сердце забилось чаще, щёки залил румянец. Он понимал, о чём просит Арсений. И ему было страшно. Но в то же время... хотелось. Очень хотелось. И этот внутренний разрыв — между «нельзя» и «хочу», между верой и желанием — разрывал его на части. — Я... — голос сорвался, и он сглотнул, пытаясь справиться с собой. — Я не знаю. Это ведь... это телесное. Нагота. Мама говорила, что омега должен быть чистым до свадьбы. Что показывать себя можно только мужу. А мы ещё не венчаны. Это грех? Он поднял на Арсения глаза, полные слёз и смятения. — Я хочу. Очень хочу. Чтобы ты увидел меня. Чтобы касался. Но мне страшно. Страшно, что это неправильно. Что Бог накажет. Что я... что я падаю. «Господи. Мой чистый, набожный ангел. Он разрывается между верой и желанием. И я должен помочь ему. Не соблазнить — освободить. Показать, что любовь не грех. Что тело, созданное Богом, не может быть грязным.» Арсений подошёл ближе, но не коснулся. Остановился в шаге, давая ему пространство. — Послушай меня, мой цветочек. Бог создал тебя таким. Твоё тело, твою душу, твою способность любить и желать. Разве может быть грехом то, что создано Им? Разве любовь, чистая, настоящая, может быть неугодна Ему? Антон слушал, и слёзы текли по его щекам. — Но мама говорила... — Твоя мама хотела защитить тебя. От боли, от разочарования, от тех, кто мог бы воспользоваться твоей чистотой. Она говорила о тех, кто приходит без любви. А я... я люблю тебя. И ты любишь меня. Разве это не благословение? Разве Бог, который есть любовь, может быть против? Антон молчал, глядя в его глаза. В голубых глазах не было ни насмешки, ни похоти. Только любовь. Только нежность. Только желание защитить. — Ты не падаешь, — продолжал Арсений. — Ты взлетаешь. Как птица, которая впервые расправляет крылья. Страшно, да. Но я рядом. Я не дам тебе упасть. Доверься мне. Антон всхлипнул, вытер слёзы ладонью. — Я... я хочу довериться. Но мне всё равно страшно. Я никогда... никто не видел меня. Кроме мамы, когда я был маленьким. Это как... как стоять голым перед Богом. И я не знаю, достоин ли я. — Ты достоин. Больше, чем кто-либо. Ты — моё чудо. Моя святыня. И я хочу видеть тебя. Не чтобы обладать. Чтобы любоваться. Как произведением искусства, созданным Им. Он протянул руку — не требуя, а предлагая. — Если ты не готов, я подожду. Столько, сколько потребуется. Я не возьму ничего, чего ты не дашь сам. Антон смотрел на его руку. На тёплую, открытую ладонь. И чувствовал, как страх постепенно уступает место чему-то другому. Доверию. Любви. Желанию быть увиденным. Быть принятым. Быть любимым таким, какой он есть. Он кивнул. — Хорошо. Я... я хочу. Чтобы ты увидел. Только... будь нежен. Я боюсь. — Я всегда нежен с тобой, мой цветочек. Всегда. Арсений подошёл, медленно, давая ему время передумать. Но Антон не передумал. Он стоял, глядя в голубые глаза, и чувствовал, как дрожат колени, но в груди разливалось странное, новое чувство. Свобода. Словно он наконец отпускал что-то, что держало его в клетке. Арсений взялся за край его домашней куртки, потянул вверх. Антон поднял руки, позволяя снять её. Куртка упала на пол. Под ней была тонкая льняная рубашка, и Арсений, не торопясь, расстегнул пуговицы — одну за другой. Его пальцы были тёплыми, и каждое прикосновение отзывалось в теле Антона лёгкой дрожью. — Вот так, — шептал Арсений. — Ты чувствуешь? Твоя кожа теплеет под моими пальцами. Она ждёт прикосновений. Твоё тело знает, что это правильно. Рубашка соскользнула с плеч и упала следом за курткой. Антон остался обнажённым по пояс. Он стоял, опустив глаза, чувствуя, как горят щёки, как колотится сердце. Ему было стыдно. И в то же время — приятно. Очень приятно. Словно он наконец сбросил не только одежду, но и груз, который нёс всю жизнь. — Посмотри на меня, — попросил Арсений. Антон поднял глаза. В голубых глазах не было ни насмешки, ни похоти. Только восхищение. Только любовь. — Ты прекрасен, — прошептал Арсений. — Мой цветочек. Моя весна. Ты — живое доказательство того, что Бог существует. И Он любит тебя. Так же, как я. Антон всхлипнул, и по его щекам снова потекли слёзы — но теперь это были слёзы облегчения. Словно он наконец получил прощение, которого ждал всю жизнь. — Иди сюда, — Арсений взял его за руку, уложил на живот, на прохладные простыни. Сам сел рядом, так, чтобы Антон чувствовал его тепло, но не был придавлен. — Я сделаю тебе массаж, — сказал он, и его голос стал ниже, интимнее. — Это приятно и полезно для твоего тела. Оно устало, оно напряжено. А я хочу, чтобы ты расслабился. Доверься мне. Антон кивнул, не в силах говорить. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал, как горят щёки, как колотится сердце. Арсений начал с плеч. Его пальцы — тёплые, сильные, но удивительно нежные — легли на напряжённые мышцы и начали медленно, осторожно разминать их. Антон вздрогнул от первого прикосновения, но не отстранился. — Вот так, — шептал Арсений. — Я чувствую, как ты напряжён. Здесь, в плечах, целый узел. Ты носишь в себе столько тревоги, мой цветочек. Позволь мне забрать её. Его пальцы двигались по кругу, разминая, расслабляя. Антон вздыхал, и его дыхание постепенно становилось ровнее. Он закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. — Хорошо? — спросил Арсений. — Да... — выдохнул Антон. — Очень. — Тогда продолжим. Пальцы Арсения скользнули ниже, вдоль позвоночника. Он нашёл какие-то особенные точки — Антон не знал, что такие существуют, — и надавил на них легко, почти невесомо. По телу Антона прошла волна тепла, и он невольно застонал — тихо, робко. — Вот здесь, — прокомментировал Арсений, и в его голосе слышалась улыбка. — Твоё тело говорит мне, что ему нравится. Ты слышишь себя? Эти звуки — музыка. Не сдерживай их. Антон покраснел ещё сильнее, но не стал спорить. Он просто лежал и позволял Арсению делать то, что тот считал нужным. А тот продолжал — разминал, гладил, находил новые точки, и каждый раз, когда Антон стонал или вздыхал, комментировал это тихим, ласковым голосом. — Твоя кожа такая мягкая. Она как шёлк под моими пальцами. Я мог бы касаться тебя вечно. — Здесь ты особенно чувствителен. Видишь? Даже лёгкое прикосновение заставляет тебя дрожать. Это прекрасно. — Твоё тело создано для наслаждения, мой цветочек. Оно умное, оно знает, что ему нужно. Просто доверься ему. Антон слушал его голос — низкий, обволакивающий, — и чувствовал, как напряжение уходит не только из мышц, но и из души. Словно Арсений своими словами, своими прикосновениями снимал с него все запреты, все страхи, всё, что мешало ему просто быть. А потом Арсений наклонился и поцеловал его между лопаток. Антон вздрогнул, и с его губ сорвался стон — громче, чем раньше. Он хотел извиниться, но Арсений уже шептал: — Да, вот так. Твои звуки — они говорят мне, что тебе хорошо. А когда тебе хорошо, хорошо и мне. Не сдерживайся. Он целовал снова — ниже, вдоль позвоночника. Медленно, нежно, едва касаясь губами, и каждое прикосновение отзывалось в теле Антона новой волной тепла. Антон больше не пытался сдерживать стоны. Он просто лежал, вцепившись пальцами в простыни, и позволял себе чувствовать. «Господи. Он стонет. Мой невинный цветочек. Его тело учится получать удовольствие. И это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Я хочу его. Всего. Но не сейчас. Сейчас — только это. Только его доверие. Только его освобождение.» Арсений отстранился, хотя его собственное возбуждение было почти болезненным. Он хотел продолжать, хотел целовать Антона везде, хотел услышать его стоны снова и снова. Но он знал: нельзя торопиться. Его цветочек только начинает раскрываться. Если надавить — завянет. — На сегодня хватит, мой хороший. Ты молодец. Он укрыл Антона одеялом, лёг рядом, обнял. Антон прижался к нему, всё ещё дрожа, и уткнулся лицом в его плечо. — Спасибо, — прошептал он. — Это было... прекрасно. Я не знал, что так можно. И я... я больше не чувствую себя грязным. Ты сказал, что Бог радуется. Это правда? — Правда. Он создал тебя для любви. Для счастья. Для наслаждения. И Он радуется, когда Его дитя счастливо. Антон закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он был в безопасности. Рядом со своим альфой. И впервые за долгое время он не боялся. Ни Бога, ни себя, ни своего тела. Он просто был. И этого было достаточно. --- Антон уснул быстро — уставший, расслабленный, счастливый. Он лежал, прижавшись к боку Арсения, уткнувшись носом в его плечо, и дышал ровно, спокойно. Во сне его губы чуть улыбались, и Арсений, глядя на него, чувствовал, как в груди разливается тепло. «Он спит. Мой цветочек. Мой ангел. Сегодня он позволил мне увидеть себя. Прикоснуться. И это было... как чудо. Я касался многих, но никогда не чувствовал ничего подобного. Его кожа — как шёлк. Его дыхание — как молитва. Его стоны — как музыка, которую я хочу слушать вечно.» «Он боялся. Так боялся, что это грех. Что Бог накажет. Мой набожный, чистый ангел. И я рад, что смог помочь ему. Не соблазнить — освободить. Показать, что любовь не противоречит вере. Что тело, созданное Им, не может быть грязным.» «Я хочу его. Всего. До дрожи, до боли. Но я подожду. Столько, сколько потребуется. Пока он не будет готов. Пока его тело не проснётся само. Пока он сам не попросит. И когда этот день настанет... Господи, дай мне сил не сойти с ума от счастья.» Он поцеловал Антона в макушку, вдохнул запах ландыша. «Завтра будет трудный день. «Вороны», логово, возможно, бой. Я должен быть собран, холоден, безжалостен. Но сейчас, в этой тишине, рядом с ним, я могу быть просто Арсением. Мужчиной, который любит. Которому повезло больше всех на свете.» «Спи, мой цветочек. Я рядом. Я всегда буду рядом.» Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — спокойный, глубокий, без сновидений. --- Позже, когда Арсений и Антон уже спали, Позов сидел в своей комнате у окна и смотрел на тёмный парк. Он не спал. Думал о завтрашнем дне. О том, что может пойти не так. О том, что он должен быть готов ко всему. «Я старый врач. Я видел много смертей. Но я не позволю, чтобы эти двое пострадали. Они только нашли друг друга. У них впереди целая жизнь. И я сделаю всё, чтобы они прожили её вместе.» Он вздохнул, потёр глаза под очками и лёг в постель. Завтра будет трудный день. Но он справится. Он всегда справлялся. За окнами шумел ветер, но в комнате было тихо. И Позов, думая о своих мальчиках — о Тоше и о его альфе, — наконец уснул. --- Конец главы 35.