Ландыш под снегом

«Октябрь 184... года. Зимний дворец, восточное крыло.» --- Жар разбудил его. Не резко — не так, как будит звон колоколов или окрик часового. Жар поднимался медленно, исподволь, как вода в ванне, которую слуги наполняют, пока ты спишь. Он начался где-то глубоко внутри — в низу живота, в том самом месте, которое Позов в своих анатомических лекциях называл «областью матки», — и растекался оттуда волнами. Горячими, тягучими, как расплавленный воск. Каждая волна проходила по телу, задерживалась где-то в груди, обжигала соски, поднималась к щекам и отступала — чтобы через минуту накатить снова. Антон открыл глаза не сразу. Он лежал, ещё не до конца проснувшись, и просто чувствовал. Простыни под ним были мокрыми — не просто влажными, а именно мокрыми, хоть выжимай. Шёлк, которым были застелены дворцовые постели, прилипал к телу, холодил кожу там, где намок, и это было единственным прохладным ощущением во всём теле. Всё остальное горело. Он чувствовал свой запах. В обычные дни это был ландыш — тонкий, чистый, с оттенком лимонного бисквита. Сейчас к нему примешивался мускус. Тяжёлый, животный, зовущий. Запах омеги в течке. Запах, который говорил всем альфам в радиусе ста шагов: «Я здесь. Я готов. Я жду». Антон знал, что этот запах просачивается под дверь, ползёт по коридору, касается ноздрей караульных. Ему было всё равно. Он повернул голову на подушке. Движение отозвалось во всём теле — простыня скользнула по соскам, и он застонал, даже не успев сдержаться. Соски были такими чувствительными, что каждое прикосновение ткани отдавалось электрическим разрядом в низ живота. Арсений лежал рядом — на боку, подперев голову рукой. Он не спал. Его голубые глаза — цвета балтийского льда, но сейчас тёплые, как летнее небо в июле, — смотрели на Антона. Смотрели долго, внимательно, не мигая. Сколько он уже так смотрит? Минуту? Час? Всю ночь? — Сюша... — голос Антона прозвучал хрипло, сломанно. Он облизал губы — они пересохли, потрескались от жара. — Ты... ты давно проснулся? — Я не спал, — сказал Арсений. Его голос был низким, грудным. Антон знал этот голос. Так Арсений говорил, когда был в мире с собой. Не на балу, не в Сенате, не на поле боя. Дома. С ним. В постели. Когда они были вдвоём и весь остальной мир переставал существовать. — Почему? — спросил Антон. — Потому что ты прекрасен. Арсений протянул руку. Медленно — очень медленно, как будто боялся спугнуть. Его пальцы коснулись лба Антона — того места, где прилипли влажные от пота кудри, — и убрали прядь в сторону. Прикосновение было прохладным. Или это Антону казалось, потому что он сам горел. Кожа Арсения была сухой и тёплой, но для Антона, чья температура подскочила на пару градусов, любое прикосновение казалось прохладным. Он прикрыл глаза и подался навстречу — как кот, который трётся о руку хозяина. Прикосновение отозвалось во всём теле. Простое, невинное — пальцы на лбу, — а у него уже поджались пальцы на ногах и по позвоночнику пробежала дрожь. — У тебя началась течка, — сказал Арсений. — Я почувствовал запах ещё час назад. Ты спал, а я смотрел на тебя. Ты был так спокоен. Так красив. Я не мог оторваться. — Час? — Антон моргнул. — Ты лежал и смотрел на меня целый час? — Примерно. — Арсений чуть улыбнулся. — Ты разговаривал во сне. — Что я говорил? — Моё имя. Ты повторял его снова и снова. «Сюша... Сюша...» Как молитву. Антон залился краской — жаркой, густой, как всегда, когда он смущался. Это было нелепо: он лежал голый, мокрый от смазки, с задранной рубашкой, в разгар течки, и краснел от того, что во сне звал мужа по имени. — Я люблю тебя, — сказал он. Это вырвалось само — не как признание, а как констатация факта. Как будто он говорил: «Солнце встаёт на востоке». Очевидная, не требующая доказательств истина. — Я знаю, — Арсений наклонился и поцеловал его в лоб. — Я тоже тебя люблю. А теперь — расскажи мне, что ты чувствуешь. — Жар, — сказал Антон. — Везде. Особенно здесь. — Он положил ладонь на низ живота, чуть выше лобковой кости, где жар был самым сильным. — И здесь. — Он коснулся сосков — и поморщился, потому что даже это лёгкое прикосновение было слишком острым. — И... там. Внутри. Как будто что-то сжимается. Как будто тело ждёт. Хочет. — Хочет чего? — Тебя. Арсений смотрел на него. В его глазах загорался тот самый тёмный огонь, который Антон знал и любил. Но сегодня он был другим — мягче, теплее. Не пламя, которое сжигает. Огонь в камине, у которого можно греться. — Тогда ты получишь меня, — сказал Арсений. — Всего. Целиком. Сколько захочешь. Но сначала... — он взял руку Антона, поднёс к губам и поцеловал костяшки — один за другим, как делал всегда в минуты особенной нежности. — Сначала я хочу, чтобы ты знал: ты не сделал ничего плохого. Вчера. Ничего из того, что ты думаешь. Ты понял? Антон сглотнул. Стыд — тот самый, что притаился где-то на дне сознания, — снова подполз к горлу. Но теперь, в этом жару, в этом золотом утреннем свете, под этим взглядом, он казался чем-то далёким. Чем-то, что можно отпустить. — Я ударил тебя, — прошептал он. — По лицу. — Ты был расстроен. Ты был в предтечковом состоянии. И я дал тебе повод. — Арсений провёл большим пальцем по его костяшкам. — Я должен был рассказать о Егоре. Я должен был подготовить тебя. Я не сделал этого из трусости. Это моя вина. Не твоя. — Но... — Никаких «но». — Арсений прижал его руку к своей груди — туда, где билось сердце. Оно колотилось сильно, часто. — Чувствуешь? Оно бьётся для тебя. Оно будет биться для тебя всегда. Что бы ты ни сделал. Что бы ни сказал. Даже если ты ударишь меня ещё раз — я приму это. Потому что ты — моя жизнь. Моя святыня. Моя весна. Ты понимаешь? Антон всхлипнул. Слёзы — не горькие, а лёгкие, благодарные — потекли по щекам. Он не мог говорить. Он мог только кивать и жаться к руке Арсения, как к якорю. — Я люблю тебя, — прошептал он наконец. — Я знаю. — Арсений поцеловал его в висок. — А теперь — иди сюда. Твоё тело требует. Я чувствую твой запах. Он сводит меня с ума. Он притянул Антона к себе — крепко, надёжно, — и Антон прижался к нему всем телом. Жар внутри вспыхнул с новой силой. Он чувствовал запах Арсения — морозный табак, горячее железо, амбра, — и этот запах был как глоток воды в пустыне. Тело требовало. Смазка текла по бёдрам, пачкая простыни ещё больше. Антон застонал, уткнувшись лицом в грудь Арсения. — Сюша... пожалуйста... — Что, мой сладкий? Скажи мне. Словами. — Я хочу тебя. Я не могу ждать. Я... — Тише. — Арсений взялся за край его рубашки — тонкой, льняной, которая прилипла к потной коже, — и потянул вверх. — Давай сначала снимем это. Рубашка соскользнула с плеч, как вода. Антон приподнял руки, помогая, хотя они дрожали. Ткань упала на пол — и он остался обнажённым. Полностью. Ни нитки. Ни кружева. Только кожа — раскрасневшаяся, влажная, блестящая в утреннем свете. Арсений отстранился — ровно настолько, чтобы видеть его целиком. И замер. — Боже, — прошептал он. — Ты... Он не закончил. Он просто смотрел. Его взгляд скользил по телу Антона — по плечам, по ключицам, по груди, где соски напряглись и потемнели, став почти вишнёвыми. По животу — плоскому, с едва заметной линией мышц. По бёдрам — узким, изящным, на которых блестела смазка. По члену — маленькому, изящному, прижатому к животу, с влажной от смазки головкой. И ниже — туда, где между ног всё блестело и пахло мускусом. — Что? — Антон смутился, попытался прикрыться рукой. — Почему ты так смотришь? — Потому что ты — самое прекрасное, что я видел в жизни. — Голос Арсения был низким, хриплым, полным благоговения. — Я смотрю на тебя — и не могу поверить. Что ты мой. Что ты здесь. Что ты ждал меня двадцать лет. Что ты простил меня. Что ты любишь меня. Ты — чудо, Антон. Он наклонился и поцеловал его. Не в губы — в лоб. Долго, нежно, с закрытыми глазами. Антон чувствовал, как его губы прижимаются к коже — тёплые, мягкие, — и замер, боясь пошевелиться. Потом Арсений поцеловал его в веки — сначала левое, потом правое, — и Антон закрыл глаза, чувствуя, как ресницы щекочут губы Арсения. В щёки — сначала левую, потом правую, — там, где только что текли слёзы. В кончик носа — туда, где сидела фамильная родинка Шастунов, которую Арсений называл «твоя самая красивая отметина». И наконец — в губы. Поцелуй был мягким. Осторожным. Как будто Арсений пробовал его на вкус — в первый раз. Антон приоткрыл рот, впуская его глубже, и поцелуй стал дольше, влажнее, горячее. Язык Арсения коснулся его языка — сначала робко, потом увереннее, — и Антон застонал. Жар внутри вспыхнул с новой силой. Он выгнулся навстречу, обхватил Арсения руками за шею, притянул ближе. Ему было мало. Всегда мало. — Тише, — прошептал Арсений, отрываясь от его губ. — Не спеши. У нас есть время. Весь день. Вся ночь. Я хочу, чтобы ты чувствовал каждое мгновение. Он поцеловал Антона в шею — туда, где бился пульс, часто и горячо. Антон застонал громче. Губы Арсения двинулись ниже — к ключицам. Он целовал каждую косточку отдельно, задерживаясь, обводя языком. Антон дрожал, вцепившись пальцами в его плечи. Ещё ниже — грудь. Арсений обвёл языком левый сосок — сначала вокруг, медленно, по кругу, потом по центру, надавливая, — и Антон вскрикнул. Соски были гиперчувствительными — течка делала их в десять, в сто раз острее. Каждое прикосновение отдавалось в низ живота, посылало электрические разряды по позвоночнику, заставляло смазку течь ещё обильнее. — Тебе нравится? — спросил Арсений, поднимая глаза. — Да... — выдохнул Антон. — Да, Сюша... пожалуйста... не останавливайся... — Я и не думал. Он переключился на правый сосок — и Антон снова вскрикнул, выгнулся дугой. Губы Арсения были влажными, горячими, умелыми. Он посасывал, обводил языком, слегка прикусывал — и каждое движение отдавалось в теле Антона новой волной жара. — Сюша... — простонал он. — Я... я хочу... — Что ты хочешь, мой сладкий? Скажи. — Тебя. Я хочу тебя внутри. Я хочу чувствовать тебя. Пожалуйста... — Ещё нет. — Арсений поцеловал его в живот — чуть выше пупка. — Сначала я хочу, чтобы ты кончил для меня. Прямо так. От моих губ. Ты сможешь? Антон закивал, не в силах говорить. Он был на грани — уже несколько минут. Каждое прикосновение, каждый поцелуй подводили его всё ближе к краю. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как низ живота сводит сладкой судорогой, как член пульсирует в предвкушении. Арсений опустился ниже. Его губы прошлись по животу Антона, задержались на выступающих косточках таза. Антон чувствовал его дыхание — тёплое, размеренное, — на своей коже. Потом губы коснулись внутренней стороны бедра — и Антон закричал. Это было слишком. Слишком остро. Слишком нежно. Слишком горячо. Арсений целовал его бёдра — сначала левое, потом правое, — и Антон чувствовал, как мир сужается до этих прикосновений. Ничего больше не существовало. Только губы Арсения. Только его язык. Только жар, который нарастал, нарастал, нарастал... — Сюша... — выкрикнул он. — Я сейчас... я... — Кончи для меня, — прошептал Арсений, не поднимая головы. — Кончи, мой сладкий. Я хочу видеть твоё лицо. Я хочу слышать твой голос. И Антон кончил. Оргазм накрыл его, как волна, — тёплый, глубокий, тягучий. Не резкий, не ослепляющий, а именно волна: она подхватила его, подняла на гребень и медленно, бережно опустила обратно. Семя брызнуло на живот, на грудь — белые капли на раскрасневшейся коже. Он выгнулся дугой, закричал — протяжно, с облегчением, — и обмяк, тяжело дыша. Арсений смотрел на него — и улыбался. Его губы блестели. Он был похож на человека, который только что увидел чудо. — Один, — сказал он, и в его голосе была нежность, а не счёт. — Это только начало, мой сладкий. Но сначала — иди сюда. Он лёг рядом и притянул Антона к себе. Антон прижался к нему — мокрый, дрожащий, счастливый. Его сердце колотилось где-то в горле. Дыхание было рваным, поверхностным. Но внутри, в груди, разливалось тепло — не течное, не лихорадочное, а другое. Тепло любви. Тепло благодарности. Тепло покоя. — Сюша... — прошептал он, уткнувшись носом в его шею. — Спасибо. — За что? — За то, что ты... такой. За то, что ты любишь меня. За то, что простил. За то, что не ушёл. — Я никогда не уйду. — Арсений поцеловал его в макушку, зарылся лицом в его кудри. — Ты — моя жизнь. Ты — моя весна. Ты — моя святыня. Я не уйду. Даже если ты прогонишь меня — я буду стоять под окнами и ждать. Как тот дурак из твоего романа. Помнишь? «Он стоял под дождём, и вода стекала по его лицу, как слёзы». Я тоже буду стоять. Антон тихо засмеялся — сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам. — Ты читал мой роман? — Я заглянул. Мне нравится, чем он кончается. Они поженились и жили долго и счастливо. — Как мы. — Как мы. — Арсений поцеловал его в кончик носа. — Только у нас ещё вся жизнь впереди. Они лежали молча несколько минут. За окнами светало. Серый октябрьский рассвет разгорался, становился золотым. Солнце поднялось над Невой, и его лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовали на полу золотые квадраты. Где-то вдалеке, в дворцовой церкви, зазвонили к утренней — сегодня было воскресенье. Звук колоколов плыл над городом, проникал сквозь стены, смешивался с запахом лаванды, мускуса и любви. И жар внутри Антона снова начинал подниматься. Он чувствовал это — сначала лёгкое томление в низу живота, потом тепло, разливающееся по бёдрам. Соски снова напряглись, тёрлись о грудь Арсения. Смазка снова потекла — он чувствовал, как она скользит по внутренней стороне бедра. Течка не отступала надолго. Она давала передышку — несколько минут, может быть, полчаса, — а потом накатывала снова, сильнее, требовательнее. — Сюша... — прошептал он. — Я опять... — Я знаю, мой цветочек. Вторая волна. — Арсений поцеловал его в плечо — Готов? — Да... я хочу тебя... по-настоящему... я хочу, чтобы ты был внутри... глубоко... — Будет глубоко. Будет по-настоящему. Иди ко мне. --- Арсений перевернул Антона на живот. Движение было мягким, но уверенным. Антон послушно перекатился, уткнулся лицом в подушку — она пахла лавандой и Арсением, — и замер. Он чувствовал себя уязвимым. Открытым. Беззащитным. Но не боялся. Рядом с Арсением он никогда не боялся. Даже в самые тёмные минуты — на Урале, когда вокруг свистели пули и смерть ходила рядом, — он знал: Сюша рядом. Сюша защитит. Сюша сделает всё правильно. Арсений подложил подушку под его бёдра — так, чтобы таз оказался приподнят. Антон смутился — он помнил эту позу. Помнил, как Арсений заставлял его держать ягодицы руками и раскрываться. «Держи себя. Разведи для меня. Я хочу видеть, как ты открываешься». Тогда это было властно. Остро. Почти грубо. Сейчас — иначе. Сейчас Арсений просто поправил подушку, чтобы Антону было удобнее, и погладил его по спине — от лопаток до поясницы, медленно, успокаивающе. Его ладонь была тёплой и сухой, и Антон чувствовал, как под ней расслабляются мышцы, как уходит напряжение, которое он даже не замечал. — Расслабься, мой сладкий, — прошептал Арсений. — Я хочу попробовать кое-что новое. То, чего мы никогда не делали. Ты доверяешь мне? — Да... — выдохнул Антон. — Всегда. Ты знаешь, что всегда. — Тогда просто чувствуй. Если тебе не понравится — скажи, и я остановлюсь. Обещаю. Антон замер. Что он задумал? За последние месяцы Арсений показал ему столько всего, о чём Антон даже не подозревал. Минет — он не знал, что так можно, пока Арсений не сделал это в первую брачную ночь. Секс в карете, когда они не могли ждать. Пальцы, растяжка, позы... Но сейчас в голосе Арсения было что-то особенное. Что-то, чего Антон ещё не слышал. Предвкушение? Волнение? Он не был уверен. А потом Арсений наклонился ниже, и Антон почувствовал его дыхание на своих ягодицах — тёплое, размеренное. А потом — влажное тепло. Язык. Антон вскрикнул — громче, чем ожидал. Его тело дёрнулось вперёд, руки вцепились в простыни так, что побелели костяшки. Это было... он не знал, что так можно. Никто никогда не делал с ним такого. В Отрадном, до Арсения, он вообще не знал о близости почти ничего — только то, что рассказывал Позов, смущаясь, поправляя очки и избегая смотреть в глаза. А после — Арсений был первым и единственным. Но такого... такого не было даже в их самых жарких ночах. Язык Арсения — горячий, влажный, мягкий — скользил по самому интимному месту, и Антон чувствовал каждое движение, как разряд молнии. Он не знал, что там может быть так остро. Так чувствительно. Что одно только касание языка может заставить его дрожать всем телом. Арсений обводил его там, сзади, медленно, тщательно, как будто рисовал узоры на коже, — и Антон стонал в голос, уткнувшись лицом в подушку, не в силах сдерживаться. Это было не унизительно. Не грязно. Это было поклонение. Арсений поклонялся каждой части его тела — даже той, которую сам Антон считал постыдной. Даже той, о существовании которой он предпочёл бы забыть. Арсений целовал его там — и это было так же священно, как причастие. — Сюша... — всхлипнул он в подушку. — Что ты... о Боже... я не... я никогда... — Я знаю, — прошептал Арсений, отрываясь на секунду. Его голос был низким, хриплым, полным нежности. — Это впервые для тебя. Я хочу, чтобы это было особенным. Я хочу, чтобы ты запомнил. Тебе нравится? — Да... да... нравится... не останавливайся... пожалуйста... никогда не останавливайся... Арсений продолжил. Его язык работал медленно, тщательно — он знал, что это впервые, и не хотел торопиться. Он хотел, чтобы Антон прочувствовал каждое мгновение. Чтобы это стало не просто новым опытом, не просто ещё одной позой в их арсенале, а даром. Язык скользил, проникал, ласкал — и Антон чувствовал, как внутри всё сжимается, как низ живота сводит сладкой судорогой. Смазка текла по бёдрам — ещё обильнее, чем раньше, — и он знал, что Арсений чувствует её вкус. Эта мысль — что Арсений пробует его на вкус, — почему-то завела его ещё сильнее. Он застонал громче, выгнулся, приподнимая таз навстречу. Ему было мало. Он хотел больше. — Сюша... — взмолился он. — Я сейчас... я опять... — Кончи, — прошептал Арсений, не поднимая головы. — Кончи для меня, мой сладкий. Я хочу, чтобы ты кончил. Я хочу слышать тебя. И Антон кончил — второй раз за это утро. Но теперь это было по-другому. Острее. Ярче. Глубже. Оргазм скрутил его, как пружину, и отпустил — и он закричал в подушку, чувствуя, как семя брызжет на простыни, как тело сотрясается от спазмов. Это было так сильно, что перед глазами заплясали искры, а пальцы, вцепившиеся в простыни, разжались, обессиленные. Арсений поднялся. Его губы блестели в утреннем свете. Он смотрел на Антона — распластанного, дрожащего, мокрого от пота и смазки, — и улыбался. Не той улыбкой Змея-Искусителя, которую Антон видел в прошлый раз. Не собственнической улыбкой «ты мой». А просто — тёплой, любящей. Улыбкой человека, который смотрит на самое дорогое, что у него есть. — Два, — сказал он. — Но я ещё не вошёл в тебя. Ты хочешь? — Да... — Антон поднял голову. Его глаза были затуманены, волосы прилипли ко лбу, губы припухли. Но в голосе была решимость. — Да, Сюша... войди в меня... пожалуйста... я хочу чувствовать тебя... я хочу, чтобы ты был внутри... Арсений устроился сзади. Антон чувствовал, как его тело накрывает — горячее, большое, родное. Одна рука Арсения упёрлась в подушку рядом с головой Антона. Вторая направила член — Антон чувствовал, как головка касается его входа, горячая, влажная от собственной смазки Арсения. Он замер, ожидая. Сердце колотилось. — Ты готов? — Да... да... Сюша... да... И он вошёл. Одним движением — до конца, глубоко. Антон вскрикнул — не от боли, от полноты. Арсений внутри него. Заполняет его целиком — от края до края. Каждая вена, каждая пульсация, каждое движение — Антон чувствовал всё. Чувствовал, как мышцы растягиваются, принимая его. Чувствовал, как головка упирается в самую глубокую точку. Чувствовал, как тело Арсения прижимается к его спине — горячее, живое, любимое. Арсений замер на мгновение, давая привыкнуть. Антон чувствовал его дыхание — тяжёлое, рваное, — на своём затылке. Чувствовал, как пальцы Арсения сжимают его бёдра, но не грубо — удерживая, направляя. — Вот так, — прошептал Арсений. — Принимай меня... мой хороший... мой сладкий... ты чувствуешь, как я глубоко? Ты принимаешь меня всего. — Да... — стонал Антон. — Да, Сюша... я чувствую... я чувствую всё... глубже... пожалуйста... я хочу быть ближе... — Куда уж ближе, — Арсений тихо рассмеялся, но смех был не насмешливым, а счастливым. — Я и так весь в тебе. Ты чувствуешь? Ты принял меня до конца. Ты всегда принимаешь меня до конца. Ты — совершенство. Он начал двигаться. Медленно — сначала. Глубоко. Каждый толчок был плавным, размеренным, как дыхание. Антон чувствовал, как член Арсения скользит внутри него, заполняет, растягивает, касается всех нужных точек. Он стонал в такт движениям, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал, как внутри снова закипает жар. — Ты такой узкий... — прошептал Арсений. — Такой горячий... такой мокрый... ты создан для меня... ты — моё всё... ты даже не знаешь... — Знаю... — выдохнул Антон. — Сюша... я знаю... я чувствую... Ритм нарастал. Движения становились быстрее, глубже, сильнее. Арсений держал Антона за бёдра, приподнимал, менял угол — и каждый раз находил ту самую точку, от которой у Антона темнело в глазах. Кровать скрипела под ними. Балдахин колыхался. Где-то вдалеке звонили колокола — воскресная служба, — но Антон не слышал их. Он слышал только своё дыхание, только стоны, только голос Арсения. — Ты прекрасен... — шептал Арсений. — Ты самый прекрасный человек... я смотрю на тебя... на твою спину... на твои плечи... на то, как ты принимаешь меня... это самое красивое, что я видел в жизни... твои стоны... я хочу запомнить их навсегда... я хочу просыпаться с ними каждое утро... — Сюша... я... я сейчас... — Давай, мой сладкий. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Я хочу слышать твой голос. Я хочу, чтобы ты забыл всё — всё, кроме меня. Кончи, мой хороший... И Антон кончил. В третий раз за это утро. Его тело сжалось вокруг Арсения — ритмично, жарко, сильно, — и тот застонал, чувствуя, как волна оргазма пробегает по Антону. Секунда — и Арсений кончил следом, глубоко внутри. Антон чувствовал, как его семя заполняет его — горячее, густое, обильное, — как пульсирует член, как раздувается узел, запирая их вместе. — Три, — прошептал Арсений и поцеловал Антона между лопаток. — Это был третий, если я правильно считаю. Антон не ответил. Он слишком тяжело дышал. Слишком много чувствовал. Но на его губах застыла улыбка. --- Узел спал. Арсений осторожно вышел и лёг рядом. Антон перевернулся на спину, всё ещё тяжело дыша. Простыни под ним были мокрыми — от пота, от смазки, от семени. Шёлк прилипал к телу. Капли стекали по бёдрам. Ему было всё равно. Жар не уходил. Он смотрел в потолок, на лепных ангелов, которые улыбались ему сверху, и чувствовал, как внутри снова закипает желание. Течка не давала передышки. Она была как море — волны накатывали снова и снова, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Это было выматывающе — и прекрасно одновременно. — Сюша... — прошептал он. — М? — Я всё ещё хочу. Это нормально? Арсений приподнялся на локте. Его лицо было спокойным, но в глазах горел всё тот же тёмный огонь. Он тоже был готов. Альфа рядом с омегой в течке — его тело отвечало на зов, даже когда разум устал. Феромоны, инстинкты, желание защитить и обладать — всё это было сильнее усталости. — Это течка, мой цветочек. Это нормально. Твоё тело хочет ещё. Я дам тебе ещё. Что ты хочешь? Антон помолчал. Он знал, что хочет. Но сказать это было трудно. Не потому что стыдно — после всего, что между ними было, стыд казался чем-то далёким, из прошлой жизни. А потому что это было слишком откровенно. Слишком интимно. Слишком... важно. — Я хочу видеть тебя, — прошептал он наконец. — Я хочу... чтобы ты был лицом ко мне. Чтобы я мог смотреть на тебя. Чтобы я мог видеть твои глаза, когда... когда это происходит. Я хочу запомнить тебя такого. Навсегда. Арсений смотрел на него — и его взгляд теплел с каждой секундой. Он наклонился и поцеловал Антона в губы — мягко, благодарно, как будто хотел сказать: «Спасибо, что попросил». — Тогда иди сюда. Он мягко уложил Антона на спину — на сбитые, влажные простыни. Антон смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как колотится сердце. Арсений взял его ноги — осторожно, бережно, — и положил себе на плечи. Антон покраснел. Эта поза была самой открытой из всех. Он был полностью обнажён, полностью раскрыт — ничем не прикрыт, ничем не защищён. Его тело было перед Арсением как раскрытая книга. Но Арсений смотрел на него с таким благоговением, что смущение отступило. — Вот так, — прошептал Арсений. — Я хочу видеть тебя. Всего. Ты такой красивый... ты даже не представляешь, какой ты красивый. Твои глаза. Твои губы. Твои плечи. Твоя кожа. Я хочу запомнить тебя таким — в этом свете, в этой комнате, в этот момент. Чтобы через пятьдесят лет, когда я буду старым и седым, я мог закрыть глаза и увидеть тебя — такого, как сейчас. Он вошёл. Медленно — очень медленно, сантиметр за сантиметром, — глядя Антону прямо в глаза. Антон чувствовал, как его член заполняет его, растягивает, проникает глубже, чем раньше. Он застонал, не разрывая зрительного контакта. Глаза Арсения были совсем близко — голубые, с тёмными расширенными зрачками, — и Антон тонул в них, как в море. — Вот так, — прошептал Арсений. — Смотри на меня. Не отводи глаз. Я хочу видеть тебя. Я хочу, чтобы ты видел меня. Никаких масок. Никаких ролей. Только ты и я. Только мы. Он начал двигаться — медленнее, чем раньше, но глубже. Каждый толчок был наполнен смыслом. Антон смотрел на него, не отводя глаз, и чувствовал, как внутри всё сжимается — не только физически, но и душевно. Это была не просто близость. Это был разговор без слов. Объяснение в любви. Прощение. Принятие. Обещание. — Ты — моя жизнь, — прошептал Арсений. — Ты спас меня. Я был никем. Я был пустым. Я думал, что живу — а на самом деле просто существовал. Я воевал, потому что не знал, что ещё делать. Я пил, потому что хотел забыть, что мне пусто. Я спал с кем попало, потому что искал хоть что-то, что заполнит эту пустоту. А потом пришёл ты. С ледяными руками. С этими зелёными глазами. С твоей милой родинкой на носу, которую я люблю больше всего на свете. И пустота исчезла. Ты заполнил её — целиком, без остатка. Ты сделал меня человеком. — Сюша... — Антон всхлипнул. Слёзы текли по его щекам, капали на подушку, но он не отводил глаз. — Я люблю тебя... я так тебя люблю... ты не представляешь... — Представляю, — Арсений поцеловал его лодыжку — ту, что лежала на его плече, — и Антон почувствовал это прикосновение всем телом. — Потому что я чувствую то же самое. Ты — моя рассвет. Мой воздух. Моя жизнь. Я люблю тебя. Всегда. Навсегда. Что бы ни случилось. Он ускорился — и Антон взорвался. Оргазм накрыл его — на этот раз синхронный с Арсением. Они кончили вместе, глядя друг другу в глаза, и Антон чувствовал, как семя Арсения заполняет его — горячее, обильное, пульсирующее. Узел раздулся, запирая их в этом моменте. Они замерли — соединённые, дрожащие, мокрые, — и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. — Четыре, — прошептал Арсений, опускаясь на Антона и утыкаясь лицом в его шею. — Четыре. Они лежали, и сердце Арсения колотилось где-то у груди Антона. Дыхание было рваным, жарким. Кожа — скользкой от пота. Но им было всё равно. Они были вместе. Они были одним целым. --- Узел спал. Арсений осторожно вышел и лёг рядом. Антон перевернулся на бок и прижался к нему — мокрый, усталый, но счастливый. Их тела всё ещё горели, но жар течки ослабел, превратился в тёплое, уютное тепло — как от камина в гостиной на Мойке. За окнами день уже разгорелся. Солнце поднялось выше, и его лучи падали на кровать, рисовали золотые полосы на сбитых простынях. Где-то вдалеке, на Неве, гудел пароход. В коридоре слышались шаги — кто-то из слуг, наверное, принёс завтрак. Антон не хотел завтрака. Он хотел лежать так вечно. — Сюша... — прошептал он. — М? Антон помолчал. Слова были трудными. Не потому что он не хотел их говорить. А потому что они были слишком важными. Такими важными, что их нельзя было просто бросить в воздух. Их нужно было положить, как драгоценность, в руки Арсения. — Ты... ты когда-нибудь думал... о детях? Арсений замер на мгновение. Антон почувствовал, как его сердце — то, что билось под ухом Антона, — пропустило удар. А потом забилось быстрее. — Думал, — сказал Арсений. Его голос был тихим, но твёрдым. — Я думал об этом. Много раз. — И что ты думал? — Я думал, что хочу детей. Твоих детей. Маленького омегу с твоими глазами — зелёными, как весенняя листва. Или альфу с твоей улыбкой — той самой, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание. Или лучше обоих. Антон улыбнулся — устало, но светло. Перед глазами встала картина: маленький мальчик с русыми кудрями, разбросанными по подушке, и голубыми глазами Арсения. Или девочка-омега с зелёными глазами Антона и тёмными волосами Арсения. Или... неважно. Главное — их. Их общие. Плод их любви. — Я тоже хочу, — прошептал он. — Может быть... когда-нибудь... — Когда-нибудь, — повторил Арсений. — Когда Бог даст. Может быть, уже скоро. Кто знает. Он поцеловал Антона в лоб. Антон закрыл глаза. Усталость накрыла его, как тёплое одеяло. Жар отступил — наконец-то, полностью. Течка дала передышку. Мышцы расслабились. Дыхание стало ровным. — Я люблю тебя, — прошептал он, уже засыпая. — Я знаю, мой цветочек. Спи. Я рядом. Как всегда. И Антон уснул в его объятиях. --- В казарме было темно. Павел лежал на койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. За окном горел фонарь, и жёлтый свет падал на стену косым прямоугольником. Сослуживцы спали — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. Завтра была их смена, а он даже не пытался уснуть. Он знал, что у Антона течка. Знал, что началось сегодня утром. Во дворце об этом не говорили — но такие вещи трудно скрыть. Запах омеги в течке распространялся по коридорам, даже сквозь закрытые двери. Альфы чуяли его и отводили глаза. Омеги понимающе переглядывались. Павел чуял этот запах — ландыш и мускус, — когда проходил мимо восточного крыла. Он не должен был там быть. Но его ноги сами принесли его туда. Он стоял в конце коридора, в тени, и смотрел на закрытую дверь покоев. Просто стоял. Просто смотрел. За дверью было тихо — но он знал, что тишина обманчива. Ему не нужно было слышать. Он и так всё знал. «Он сейчас с ним». Мысль была простой, голой, как кость. Без метафор. Без привычного «я получу его». Просто факт. Антон в восточном крыле. Арсений с ним. Течка. Павел здесь. Он не стал додумывать. Развернулся и пошёл в казармы. Теперь он лежал на койке и смотрел в потолок. Сон не шёл. Перед глазами стояла картина — не та, что была на самом деле, а та, которую он видел однажды. Урал. Ночь после боя. Палатка. Антон, выгибающийся под Арсением. Запах ландыша и мускуса. Сейчас, в восточном крыле, всё было так же. Только без палатки. Без костра. Без случайного свидетеля. «Я мог бы быть на его месте». Вот о чём он думал. Не о плане дяди. Не о Помолвке. Не об устранении. А просто — о том, что где-то в параллельной вселенной, где тиф не свалил Викентия Оболенского и экспедиция на Урал сложилась иначе, Антон ждал его. Павла. Не Арсения. И в этой параллельной вселенной он, Павел, сейчас был бы там — за закрытой дверью восточного крыла. С Антоном. В течке. И ему не нужно было бы прятаться в тени. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло другое воспоминание — вчерашний сад. Антон на мёрзлой земле, заплаканный, дрожащий. Антон у него на руках — тёплый, лёгкий, доверчивый. Антон, который вцепился в его рукав и просил: «Не уходите». «Он держался за меня. Он не хотел, чтобы я уходил». Эта мысль была опасной. Сладкой. Как яд, который пьют медленно, зная, что он убьёт — но не в силах остановиться. Павел перевернулся на бок. Достал из-под подушки книгу — старый устав. Письмо дяди лежало там же. Он не стал его перечитывать. Он знал его наизусть. «Скоро», — подумал он. И позволил себе — всего на мгновение — представить, как это будет. Не убийство. Не заговор. А момент. Когда Антон посмотрит на него — и увидит. Не гвардейца. Не тень. Мужчину. С этой мыслью он уснул. Конец главы 70