Ландыш под снегом

«Октябрь 184... года. Зимний дворец, восточное крыло.» --- Ему снилось Отрадное. Не такое, каким он его помнил — пустое, тихое, с ледяными сквозняками и вечным ожиданием. Другое. Летнее. Солнечное. С открытыми окнами, из которых доносился запах цветущей липы, а не пыли и старых книг. С голосами — детскими голосами, — которые звенели в саду, как колокольчики. Он сидел на веранде в плетёном кресле — том самом, что стояло там с незапамятных времён и всегда скрипело, если на него садились. Но сейчас оно не скрипело. Сейчас оно было удобным, как будто созданным специально для него. Рядом, на перилах веранды, сидел Арсений — без сюртука, в одной рубашке, с закатанными по локоть рукавами. Домашний, расслабленный, улыбающийся. Его голубые глаза смотрели не на бумаги, не на карты, не на врагов — а на Антона. Только на Антона. — Смотри, — сказал Арсений и кивнул в сад. В саду, на траве, играли дети. Их было трое. Старший — мальчик лет шести, с русыми кудрями, разлетающимися по ветру, и голубыми глазами Арсения. Он бегал за мячом и кричал что-то весёлое. Младшая — девочка-омега, года четыре, с зелёными глазами Антона и тёмными волосами, унаследованными от отца. Она сидела на траве и плела венок из одуванчиков, смешно высовывая кончик языка. И совсем маленький — младенец, — который лежал на руках у Антона, завёрнутый в белое одеяльце. Он спал, посапывая, и его пальчики сжимались в крошечные кулачки. — Это наша семья, — сказал Арсений. — Ты, я и они. — Я знаю, — ответил Антон. — Я всегда этого хотел. Он проснулся с улыбкой на губах. Жар всё ещё был — течка не закончилась, — но теперь он был мягче, спокойнее. Как тёплая вода, а не кипяток. Антон лежал, не открывая глаз, и пытался удержать сон. Запомнить каждую деталь. Одуванчики. Смех. Белое одеяльце. Голубые глаза мальчика и зелёные — девочки. «Это наша семья». Он хотел этого. Не когда-нибудь. Не в далёком будущем. Сейчас. В этой жизни. В этом теле. С этим мужчиной. — Сюша, — прошептал он, открывая глаза. Арсений не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Антона. Его лицо было спокойным, но в глазах горел всё тот же тёмный огонь. — Ты улыбался во сне. Что тебе снилось? — Наши дети. Арсений моргнул. Антон видел, как дрогнули его ресницы. — Расскажи. — Мы были в Отрадном. На веранде. Было лето. Ты сидел рядом. А в саду играли дети. Трое. Мальчик с твоими глазами. Девочка с моими. И младенец — он спал у меня на руках. — Антон повернул голову и посмотрел Арсению прямо в глаза. — Я хочу этого, Сюша. Не когда-нибудь. Сейчас. Я хочу ребёнка. Я хочу, чтобы ты наполнил меня. Чтобы получилось. Пожалуйста. В комнате стало тихо. Так тихо, что Антон слышал, как потрескивают дрова в камине. Как за окном перекликаются часовые. Как его собственное сердце колотится где-то в горле. Арсений смотрел на него. Его лицо не изменилось — ни мускула не дрогнуло. Но глаза потемнели. Зрачки расширились. — Ты правда этого хочешь? — Да. Я всю ночь думал. Я готов. Я хочу твоего ребёнка. Арсений зажмурился — всего на секунду, — и когда открыл глаза, в них стояли слёзы. Светлые. Благодарные. — Иди сюда. Он притянул Антона к себе и поцеловал — глубоко, жадно, как будто хотел выпить всю душу через этот поцелуй. Антон отвечал так же. Их языки сплетались, дыхание смешивалось, руки скользили по телам. — Антон... — голос Арсения сорвался. — Ты даже не представляешь, что ты для меня значишь. Ты ждал меня двадцать лет. Ты простил меня. Ты принял моё прошлое. А теперь ты хочешь от меня ребёнка. — Он всхлипнул. — Я сделаю всё. Всё, что в моих силах. — У нас получится. Я знаю. Жар внутри снова поднимался. Антон чувствовал его — уже не такой сильный, как вчера, но всё ещё настойчивый. Смазка текла по бёдрам. Соски напряглись, тёрлись о грудь Арсения. Антон потянулся к нему, прижался теснее, застонал от соприкосновения — простое касание кожи к коже отдавалось электрическим разрядом. Арсений не стал говорить. Вместо этого он начал целовать его — медленно, спускаясь ниже. Шея — туда, где бился пульс. Губы Арсения прижались к этой точке, и Антон застонал, запрокидывая голову, подставляя горло. Ключицы — каждая косточка, каждый изгиб. Арсений проводил по ним кончиком языка, и Антон дрожал, вцепляясь пальцами в его плечи. Грудь — соски. Арсений обвёл левый языком — сначала вокруг, медленно, по кругу, потом по центру, надавливая. Антон вскрикнул, выгнулся дугой. Правый — так же тщательно, так же влажно. Соски были гиперчувствительными, каждое прикосновение отдавалось в низ живота острой вспышкой. Смазка текла сильнее с каждым движением языка. — Сюша... — всхлипнул Антон. — Пожалуйста... — Что, мой сладкий? — Я хочу... я хочу... Он не мог договорить. Слова застревали в горле. Вместо них он запустил пальцы в волосы Арсения и потянул его ниже, направляя. Арсений понял без слов. Он спустился ещё ниже — его губы прошлись по животу Антона, задержались на косточках таза. Антон дрожал всем телом. Смазка текла по простыням, и запах мускуса заполнял комнату. Арсений взял член Антона в руку — просто держал, гладил большим пальцем головку, круговыми движениями. Антон стонал, подавался бёдрами навстречу. А потом Арсений наклонился и взял его в рот. Медленно. Глубоко. С благоговением. Его губы скользили по стволу вверх-вниз, и Антон чувствовал каждое движение — как они натягиваются вокруг плоти, как язык обводит головку, как горло сжимается, принимая его до конца. Пальцы Арсения лежали на бёдрах Антона, удерживая, не давая двигаться слишком резко. Он задавал ритм — медленный, неумолимый, — и Антон стонал в голос, вцепившись в его волосы. — Сюша... я сейчас... я... Арсений не ответил — он только вобрал его глубже, до самого горла, и Антон кончил с громким стоном, выгибаясь дугой. Семя брызнуло Арсению в рот, и тот принял всё — до последней капли. Антон лежал, тяжело дыша, и смотрел, как Арсений вытирает губы тыльной стороной ладони. В его глазах горел всё тот же тёмный огонь. — Теперь иди ко мне.— прошептал он. --- Арсений уложил Антона на спину. Подложил подушку под его поясницу — так, чтобы бёдра оказались приподняты. Антон смотрел на него снизу вверх, и в его зелёных глазах было доверие. Полное, безграничное. Он не спрашивал зачем. Он просто доверял. Арсений провёл ладонями по его бёдрам — медленно, нежно. Наклонился и поцеловал внутреннюю сторону бедра — туда, где кожа была самой тонкой, самой чувствительной. Антон застонал, подаваясь навстречу. Потом второе бедро — такой же долгий, влажный поцелуй. Смазка текла по простыням, и Антон чувствовал, как внутри всё сжимается в предвкушении. — Сюша... — прошептал он. — Я хочу... пожалуйста... Арсений вошёл. Медленно — очень медленно. Антон чувствовал, как головка касается его входа — горячая, влажная. Как мышцы растягиваются, принимая его. Как член Арсения заполняет его — сантиметр за сантиметром, — пока не вошёл до конца. Антон застонал, запрокинув голову. В этой позе Арсений был как-то особенно глубоко. Он заполнял его целиком, от края до края, и это ощущение — наполненности, принадлежности — было самым правильным в мире. Арсений замер на мгновение, давая привыкнуть. Потом начал двигаться. Медленно. Плавно. Как волна. Он выходил почти полностью — Антон чувствовал, как пустота сменяется наполненностью, — и снова входил, глубоко, до самого конца. Каждый толчок был размеренным, как дыхание. Кровать поскрипывала в такт. Балдахин колыхался. Свечи на каминной полке догорали, и их свет дрожал на стенах. Антон стонал в голос, не сдерживаясь. Он обхватил Арсения ногами, притягивая ближе, глубже. Его пальцы скользили по спине Арсения — по лопаткам, по позвоночнику, — оставляя царапины. Арсений отвечал — стонами, шёпотом, поцелуями в шею, в плечо, в губы. — Ты... — выдохнул он. — Ты такой... Боже... я не могу... — Не останавливайся... — всхлипнул Антон. — Пожалуйста... ещё... глубже... Ритм нарастал. Движения становились быстрее, глубже, сильнее. Арсений приподнял бёдра Антона повыше — подушка помогала, — и теперь каждый толчок попадал в ту самую точку. Антон кричал — громко, не сдерживаясь. Ему было всё равно, кто слышит. Он чувствовал, как внутри сжимается пружина, как приближается оргазм. — Сюша... я сейчас... я... — Давай, — прошептал Арсений. — Давай, мой хороший. Я с тобой. Я здесь. И Антон кончил — с криком, выгибаясь дугой. Его тело сжалось вокруг Арсения, и тот, не сдерживаясь, кончил глубоко внутри. Семя изливалось толчками — горячее, густое, обильное. Узел раздулся, запирая всё внутри. Они замерли — соединённые, дрожащие, мокрые. Арсений прижался лбом ко лбу Антона. Их дыхание смешивалось. Сердца колотились в унисон. — Мой, — прошептал Арсений. — Мой. Только мой. — Твой, — ответил Антон. — Всегда твой. --- Когда узел спал, Арсений помог Антону перевернуться. Антон встал на четвереньки — послушно, доверчиво. Опустил голову на скрещённые руки и прогнул спину, открываясь. Он чувствовал себя уязвимым — но не боялся. Рядом с Арсением он никогда не боялся. Арсений провёл ладонями по его спине — от лопаток до поясницы, медленно, успокаивающе. Потом спустился ниже — к ягодицам. Сжал их, развёл, открывая всё. Антон застонал, уткнувшись лицом в подушку. Смазка текла по бёдрам — он был готов. Арсений вошёл — одним глубоким движением, до конца. Антон вскрикнул. В этой позе Арсений был ещё глубже — он заполнял его целиком, и каждое движение отдавалось во всём теле, до самых кончиков пальцев. — Ох... — выдохнул Антон. — Сюша... Арсений не ответил словами. Вместо этого он начал двигаться — медленно, глубоко. Его пальцы сжимали бёдра Антона, направляли, приподнимали. Каждый толчок сопровождался влажным звуком — смазки было так много, что она текла по бёдрам Антона и капала на простыни. Кровать скрипела под ними. Балдахин колыхался. Антон стонал в голос. Арсений наклонился к его уху, и его дыхание было горячим, рваным. — Ты чувствуешь? — прошептал он. — Чувствуешь, как глубоко? Как я заполняю тебя? — Да... — всхлипнул Антон. — Да... ещё... пожалуйста... Арсений ускорился. Его движения стали сильнее, глубже. Он обхватил Антона за талию, приподнимая, меняя угол — и каждый раз находил ту самую точку, от которой у Антона темнело в глазах. Антон кричал, сжимая простыни. Слёзы текли по его щекам — не от боли, от переизбытка чувств. — Ты... — шептал Арсений. — Ты такой... я не могу... ты сводишь меня с ума... — Сюша... я... я опять... — Давай. Кончи для меня. Я хочу слышать тебя. И Антон кончил — с громким, протяжным криком. Его тело сжалось вокруг Арсения, и тот, больше не сдерживаясь, кончил глубоко внутри — сильно, обильно. Узел снова раздулся, запирая семя. Арсений прижался грудью к спине Антона, обнял его, поцеловал между лопаток — туда, где кожа была влажной от пота. Они лежали, тяжело дыша. Узел пульсировал. Сердца колотились. — Я люблю тебя, — прошептал Арсений. — Я так тебя люблю. — Я знаю, — ответил Антон. — Я тоже. --- Узел спал. Арсений помог Антону перевернуться на спину и снова подложил подушку под его поясницу. Антон лежал, глядя в потолок, на лепных ангелов, которые улыбались ему сверху. Он чувствовал, как семя Арсения — тёплое, густое — остаётся внутри, и это ощущение было странно успокаивающим. Как будто всё было правильно. Как будто всё было на своих местах. Арсений лёг рядом, на бок, подперев голову рукой. Его пальцы легли на живот Антона — пока ещё плоский, с едва заметной линией мышц. Он начал гладить его — медленно, нежно, круговыми движениями. Тёплая ладонь скользила по коже, и Антон чувствовал, как под ней расслабляются мышцы. — Я думал об этом, — прошептал Арсений. — Всю ночь. Пока ты спал. — О чём? — О том, как ты будешь носить нашего ребёнка. Антон повернул голову и посмотрел на него. Лицо Арсения было мягким, задумчивым. В глазах — тот самый свет, который Антон видел только в самые интимные моменты. — И как ты это представляешь? — спросил Антон. — Твой живот. — Ладонь Арсения задержалась чуть ниже пупка. — Сначала ничего не будет заметно. Может быть, пару месяцев. А потом — вот здесь, — он надавил легонько, — появится маленький холмик. Совсем крошечный. Ты будешь смотреть на себя в зеркало и не верить. А потом он будет расти. Становиться больше. Круглее. Ты будешь ходить по дому, придерживая его руками, и я буду смотреть на тебя — и не верить своему счастью. Антон улыбнулся: — Я буду толстым и неуклюжим. — Ты будешь прекрасен. — Арсений наклонился и поцеловал его в плечо. — Ты и так прекрасен. А с моим ребёнком внутри... ты будешь как икона. Я буду молиться на тебя. Каждый день. Каждую минуту. — Ты преувеличиваешь. — Ничуть. — Арсений снова провёл ладонью по животу Антона, и его глаза стали серьёзными. — Я представляю, как ты просыпаешься утром. Ещё сонный, с растрёпанными волосами. И первым делом кладёшь руку на живот — проверить, всё ли в порядке. Как ты улыбаешься, когда чувствуешь, как он шевелится внутри. Как ты разговариваешь с ним — я слышал, беременные омеги разговаривают с детьми. Ты будешь петь ему колыбельные. И он будет слышать, как ты прекрасно поёшь. Он будет расти в музыке и любви. Антон молчал. Слёзы текли по его щекам — не горькие, не солёные. Лёгкие, прозрачные, как утренняя роса. Он не мог говорить. Он мог только слушать и чувствовать, как ладонь Арсения гладит его живот — тот самый, который, может быть, скоро начнёт расти. — А потом, — продолжал Арсений, — ты родишь. Я буду рядом. Я буду держать тебя за руку. Я не уйду ни на минуту. И когда ты возьмёшь его на руки — нашего сына или нашу дочь, — я посмотрю на вас и пойму: вот оно. Вот то, ради чего я жил. Вот то, ради чего ты ждал. Вот наша семья. — Сюша... — Антон всхлипнул. — Я... — Что, мой цветочек? — Я так тебя люблю. Я так хочу, чтобы это получилось. — Получится. — Арсений наклонился и поцеловал его в живот — туда, где когда-нибудь, может быть, забьётся второе сердце. — Если не сегодня — значит, в следующий раз. Я никуда не тороплюсь. У нас вся жизнь впереди. — Вся жизнь, — повторил Антон. — Вместе. — Вместе. Они лежали молча, и ладонь Арсения всё ещё лежала на животе Антона. В камине потрескивали дрова. За окнами серел октябрьский день. Где-то далеко, в дворцовой церкви, зазвонили к обедне. Но они не слышали. Они были вдвоём. Им было всё равно на весь мир. --- Жар временно отступил. Антон задремал — утомлённый, но счастливый. Его дыхание стало ровным, лицо разгладилось, на губах застыла улыбка. Арсений лежал рядом, гладил его по волосам и думал. «Я хочу, чтобы всё осталось внутри. Даже когда мы поедем домой». Он осторожно высвободился из объятий Антона — тот даже не пошевелился во сне. Сел на край кровати. На полу валялась его рубашка — мятая, с оторванной пуговицей. Он поднял её, встряхнул и надел. Брюки. Сапоги он застёгивать не стал — просто сунул ноги и вышел в коридор. Дворец жил своей жизнью. Где-то вдалеке слышались шаги слуг, приглушённые голоса, звон посуды — наверное, накрывали завтрак для императрицы. Арсений шёл быстро, не глядя по сторонам. Его рубашка прилипла к телу, покрытому царапинами. На плечах и спине алели следы ногтей — Антон в порыве страсти вцеплялся в него, как в единственную опору. Он не пытался их скрыть. Ему было всё равно. Павел увидел его из тени. Это было случайно — он не ждал, не караулил. Просто шёл по коридору, возвращаясь с ночной смены. Уставший, с гудящими ногами, он хотел только одного — добраться до казармы и упасть на койку. А потом он увидел Арсения. Наследник вышел из восточного крыла — оттуда, где были покои Антона. Рубашка расстёгнута. Волосы растрёпаны. На плечах — длинные, тонкие царапины, какие оставляют только ногти. На лице — выражение сытого, довольного альфы. И запах. Даже на расстоянии Павел чувствовал его — ландыш и мускус. Запах Антона. Запах течки. Павел замер. Он стоял в нише, вжавшись в стену, и смотрел. Арсений прошёл мимо — в двух шагах, — даже не заметив его. Он спешил. Он куда-то шёл, оставив Антона одного. «Ты оставил его, — подумал Павел. — Ты оставил его одного. В течке. После всего, что между вами было. Ты ушёл — по своим делам, к тётушке, к кому-то ещё. А он лежит там один. Уставший. Ждущий тебя. Если бы я был на твоём месте...» Он не закончил мысль. Просто смотрел, как Арсений сворачивает за угол и исчезает. Его кулаки сжались. Ногти впились в ладони — боль отрезвила, но не успокоила. «Если бы я был на твоём месте, я бы не оставил его ни на минуту. Я бы лежал рядом, гладил его по волосам, говорил бы ему, как он прекрасен. Я бы носил его на руках до кареты. Я бы сделал всё, чтобы он чувствовал себя любимым. А ты... ты просто ушёл». Он оттолкнулся от стены и пошёл в казармы. Спать не хотелось. Хотелось только одного — чтобы всё это закончилось. Чтобы дядя наконец сказал: «Пора». --- Малиновая гостиная встретила Арсения запахом жасмина и свежей выпечки. Елизавета сидела в своём кресле у камина с чашкой чая. Увидев племянника — растрёпанного, в расстёгнутой рубашке, с царапинами на плечах, — она не выразила ни удивления, ни осуждения. Только улыбнулась — тепло, понимающе. — Доброе утро, Арсюша. Ты сегодня рано. — Тётушка. — Арсений подошёл ближе. Он не стал садиться. — Мне нужна ваша помощь. — Я слушаю. — Мне нужно что-то... Мы... — он запнулся, но тут же выпрямился. — Мы хотим ребёнка. Я хочу сделать всё, что в моих силах. И нам скоро ехать домой. Я хочу, чтобы всё осталось внутри него. По дороге. Елизавета отставила чашку. Её глаза — обычно стальные, оценивающие — сейчас были просто тёплыми. — Ты хороший муж, Арсюша. Твой отец гордился бы тобой. Я горжусь тобой. Подожди здесь. Она вышла из гостиной. Арсений ждал — минуту, две, три. Он смотрел на огонь в камине, на портрет покойного императора, на чашку чая, которую Елизавета так и не допила. Сердце колотилось. Он думал об Антоне — о том, как тот спал, когда он уходил. О том, как он улыбался во сне. О том, как сказал: «Я хочу твоего ребёнка». Тётушка вернулась с небольшим свёртком в руках. Протянула его Арсению. — Держи. Это из моих запасов. Я надеялась, что когда-нибудь пригодится. — Она улыбнулась. — Для моего внучатого племянника. Или племянницы. Я не привередлива. Арсений взял свёрток. Руки дрожали. — Спасибо, тётушка. Я... я не знаю, как благодарить. — Будь счастлив. Это лучшая благодарность. — Она поцеловала его в лоб. — Иди. Антон ждёт. И... Арсюша. Береги его. Он — сокровище. — Я знаю. Арсений вышел из гостиной и направился обратно в восточное крыло. Внутри у него всё пело. --- Когда он вернулся, Антон уже проснулся. Он лежал на боку, закутавшись в одеяло, и смотрел на дверь. Увидев Арсения, он улыбнулся — сонно, но с явным облегчением. — Ты уходил? Я проснулся — тебя нет. Я испугался. — Прости, мой цветочек. — Арсений разделся быстро, почти не глядя, и лёг рядом. — Мне нужно было к тётушке. За кое-чем важным. Потом объясню. А сейчас... — он притянул Антона к себе, — как ты? — Жар возвращается. — Антон прижался к нему, уткнулся лицом в его шею. — Но уже мягче. Наверное, последняя волна. — Тогда давай проведём её правильно. Арсений помог Антону лечь на бок — спиной к себе. Пристроился сзади. Провёл ладонью по его бедру — медленно, очень медленно, от колена до тазовой косточки и обратно. Антон чувствовал, как член Арсения касается его ягодиц — горячий, твёрдый, влажный от собственной смазки. Арсений взял себя в руку, направил. Вошёл — медленно, плавно, давая Антону почувствовать каждый сантиметр. Антон застонал, запрокидывая голову ему на плечо. Даже после всего, что было, он всё ещё хотел. Тело принимало Арсения с готовностью, с радостью — втягивало его в себя, обнимало, не хотело отпускать. Арсений обнял Антона — одна рука под головой, вторая легла на грудь, туда, где билось сердце. А потом согнул его колени, прижимая их к животу, и удержал под коленями. Антон ахнул — так было глубже. Так было интимнее. Он чувствовал себя полностью открытым, полностью доверяющим. В этой позе Арсений был везде — внутри него, вокруг него, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Они двигались вместе — медленно, плавно, как одно целое. Никакой спешки. Это была последняя волна — не для зачатия, а для души. Арсений выходил почти полностью, и Антон чувствовал, как пустота сменяется наполненностью. Снова входил — глубоко, до самого конца. Каждый толчок был размеренным, как дыхание. Кровать поскрипывала в такт. Балдахин колыхался. Свечи на каминной полке почти догорели, и их свет был мягким, золотым. — Я люблю тебя, — прошептал Арсений. Его губы касались уха Антона, и тот чувствовал каждое слово кожей. — Я так тебя люблю. Ты — моя жизнь. Моя весна. Моя святыня. — Сюша... — всхлипнул Антон. — Я тоже... я тоже... — Я знаю, мой сладкий. Я знаю. Ритм нарастал — медленно, неумолимо. Арсений двигался глубже, сильнее, и Антон чувствовал, как внутри сжимается пружина. Их пальцы сплелись на животе Антона — том самом животе, который, может быть, скоро начнёт расти. Арсений сжимал его руку, Антон сжимал в ответ. — Я хочу... — прошептал Антон. — Я хочу... — Что, мой цветочек? Скажи. — Я хочу, чтобы получилось. Я хочу... нашу семью. — Получится, — Арсений поцеловал его в плечо. — Обязательно получится. А теперь кончи для меня. В последний раз. Я хочу подарить тебе наслаждение. Он ускорился — и Антон кончил с протяжным, глубоким стоном. Его тело сжалось вокруг Арсения, и тот кончил следом — глубоко внутри, наполняя его в последний раз. Узел раздулся, запирая их вместе. Они лежали, соединённые, и молчали. Дышали. Чувствовали. Жар наконец начал отступать. --- Узел спал. Арсений осторожно вышел и уложил Антона на спину, снова подложив подушку под бёдра. — Теперь я объясню, зачем ходил к тётушке. Он достал свёрток и развернул его. Внутри была пробка — небольшая, из гладкого материала. Антон смотрел на неё с недоумением. — Что это? — Пробка. — Арсений говорил мягко, спокойно. — Её вставляют внутрь после близости. Чтобы удержать семя. Мы скоро поедем домой — в карете будет трясти. Я хочу, чтобы всё осталось внутри как можно дольше. Так выше шансы. Антон переваривал услышанное. Позов не рассказывал ему о таком — может быть, стеснялся, может быть, считал, что это лишнее. — Я не знал, что так можно. — Можно. — Арсений взял его за руку. — Тётушка дала. Это не больно. Просто немного необычно. Ты полежишь с ней, пока мы будем ехать домой. Я буду рядом. Я распоряжусь, чтобы кучер ехал медленно. Всё будет хорошо. Антон посмотрел на пробку. Потом на Арсения. Потом снова на пробку. — Это поможет? Правда поможет? — Да. Я хочу, чтобы у нас получилось. Антон кивнул: — Тогда давай. Я хочу ребёнка. Твоего ребёнка. Арсений наклонился и поцеловал его — нежно, благодарно. Потом аккуратно, медленно, объясняя каждое своё действие, вставил пробку. Антон зажмурился — ощущение было странным, непривычным, но не болезненным. — Вот так. Теперь просто лежи. Мы скоро поедем. Я помогу тебе одеться. — Спасибо, — прошептал Антон. — За всё. — Это тебе спасибо. — Арсений поцеловал его в лоб. — За то, что ты есть. За то, что ждал меня. За то, что хочешь от меня ребёнка. — Мы оба хотим. — Да. Оба. --- Через час они вышли из восточного крыла. Арсений поддерживал Антона под локоть — бережно, как самую большую драгоценность. Антон шёл осторожно, всё ещё чувствуя пробку внутри, и старался не делать резких движений. Он был закутан в тёплый плащ — Арсений лично укутал его, не слушая возражений. «Я сам», — попытался сказать Антон, но Арсений только покачал головой и застегнул пряжку у горла. У крыльца их ждала карета — та самая, императорская, с золотым гербом на дверце. Кучеру уже передали: ехать медленно, без тряски, объезжать все рытвины. Тот кивнул и поправил вожжи. Павел стоял в тени колоннады. Он должен был быть в казарме — его смена закончилась, он имел право отдыхать. Но он не мог уйти. Что-то держало его здесь — какая-то болезненная, непреодолимая потребность видеть. Видеть, как они уезжают. Видеть, как Арсений держит Антона под локоть. Видеть, как Антон — уставший, но счастливый, — опирается на него, доверяя ему полностью. Антон выглядел... по-другому. Павел не сразу понял, что именно изменилось. Дело было не в усталости — хотя тени под глазами стали глубже. Не в осторожной походке — хотя он ступал медленно, словно боялся расплескать что-то внутри. Что-то в лице. В глазах. В улыбке, которая не гасла даже сейчас, когда он просто шёл к карете. «Он счастлив, — подумал Павел. — По-настоящему счастлив. Не так, как на балах. Не так, как после концерта. По-другому. Глубже. Он светится изнутри». И тут же — острая, режущая мысль: «Это не я сделал его счастливым. Это он. Арсений». Арсений помог Антону подняться в карету — подал руку, поддержал под спину. Антон сел, и Арсений поправил плед на его коленях. Что-то сказал — Павел не слышал, что именно, — и Антон засмеялся. Тихо, но искренне. Арсений сел рядом, и дверца кареты закрылась. Кучер тронул вожжи. Лошади — серые в яблоках — медленно, почти торжественно пошли по брусчатке. Карета качнулась и покатила к воротам. Павел смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. «Скоро, — подумал он. — Дядя обещал. Я не знаю, что он задумал. Я не знаю, когда. Но скоро. Я получу тебя. Чего бы это ни стоило». Он развернулся и пошёл в казармы. Спать не хотелось. Хотелось только одного — чтобы этот «скоро» наступил как можно быстрее. --- Конец главы 71