Ландыш под снегом

«Октябрь 184... года. Дом на Мойке — Зимний дворец — квартира на Литейном.» --- Он сделал это ночью. Дворец спал. Коридоры были пусты — только редкие часовые замирали на постах, провожая его взглядами. Но Павел знал, куда идти. Он имел право здесь находиться — он был гвардейцем, он нёс службу во дворце. И никто не спрашивал, почему он задержался после смены, почему его шаги звучат в пустых переходах, когда все порядочные офицеры давно разошлись по казармам. Канцелярия находилась в западном крыле — небольшая комната с высокими стеллажами, уходящими под потолок. Здесь хранились документы Сената и дворцовой канцелярии: толстые папки с гербами, перевязанные лентами свитки, стопки писем. Пахло старой бумагой, чернилами и сургучом. В углу тикали часы — старые, с маятником, который отсчитывал секунды с мерным, убаюкивающим звуком. Ключ у Павла был. Он взял его у дежурного чиновника под предлогом проверки караулов — простое «спасибо, я сам отнесу», — и ключ оказался у него в кармане. Чиновник, сонный, зевающий, даже не посмотрел на него внимательно. Павел был гвардейцем. Павлу доверяли. Теперь он стоял в темноте, в лужице света от масляной лампы, которую поставил на край стола. Свет дрожал — пламя колыхалось от сквозняка, — и тени на стенах танцевали, как живые. Павел смотрел на ящик с документами. Пальцы дрожали. «Я могу остановиться. Могу уйти прямо сейчас». Он не ушёл. Первый ящик — протоколы заседаний. Ничего. Второй — переписка с министерствами. Пусто. Третий — и вот он. Список приглашённых на закрытый приём Её Императорского Величества. Плотная бумага с золотым обрезом. Чёткий писарский почерк — буквы ровные, как на параде. Павел взял лист. Пробежал глазами. Двадцать три фамилии. Министр финансов — барон Корф. Три сенатора — Апраксин, Долгорукий, Шереметев. Представители Академии наук — двое, оба с немецкими фамилиями. Иностранные послы — французский и австрийский. И в самом низу, припиской, теми же ровными буквами: «Обсуждение вопроса о признании уралита стратегическим ресурсом». Вот оно. Вот почему дяде нужен был этот список. Приём был не просто светским мероприятием с шампанским и вальсами. Там должны были решить судьбу уралита — получит ли металл государственную поддержку, признает ли его Сенат ценным ресурсом, выделит ли Академия наук своих специалистов. Если да — Попов получит всё: финансирование, людей, оборудование, законное право разрабатывать месторождение. И тогда Оболенские не смогут прибрать уралит к рукам через подставных лиц. Чтобы помешать этому, Викентию нужно было знать, кто будет на приёме. Кого можно перетянуть на свою сторону. А кого — нейтрализовать до обсуждения. Павел достал из кармана листок бумаги и огрызок карандаша. Начал переписывать имена. Почерк прыгал — пальцы не слушались. Он дважды переписал фамилию французского посла, карандаш выскользнул из влажной руки и покатился по столу, он еле успел его поймать. Выругался шёпотом. «Что я делаю? Это уже не список гостей. Это информация, которая повлияет на решение Сената. Если кто-то узнает...» Он остановился. Карандаш замер над бумагой. За окном канцелярии, в темноте, качался фонарь — его свет дрожал на стене жёлтым пятном. Где-то далеко перекликались часовые — «Всё спокойно!» — и звук этот, обычно такой привычный, сейчас казался оглушительным. В камине потрескивали догорающие угли, и Павел видел собственное дыхание — белый пар в холодном воздухе. «Я могу остановиться. Могу положить список обратно и уйти. Дядя не узнает. Я скажу — не смог достать. И всё останется как прежде». И тут перед глазами всплыла картина. Особняк Воронцовой. Свечи в хрустальных канделябрах, их золотой свет на стенах. Вальс. Антон в светло-лиловом сюртуке — тонкая талия, серебряные пуговицы, русые кудри, перехваченные лентой. Его рука на плече Павла — тёплая, лёгкая, почти невесомая. «С вами легко танцевать». И потом — крыльцо особняка. Холодный октябрьский воздух, звёзды над головой. Антон оборачивается на ступеньке: «Мне нравится». «Я делаю это ради тебя, — подумал Павел. — Ты просто не знаешь. Но скоро узнаешь. И поймёшь». Карандаш снова двинулся по бумаге. --- Через час он стоял в кабинете Викентия. Особняк на Фонтанке был погружён в темноту — только одно окно горело, то самое, кабинетное, на втором этаже. Слуги спали. Лакей, впустивший Павла, исчез бесшумно, как призрак. Викентий ждал его у камина. Он сидел в кресле, в домашнем халате тёмно-вишнёвого бархата, с бокалом коньяка в руке. На столике перед ним лежала раскрытая книга — но было видно, что он не читал: страница осталась неперевёрнутой, а взгляд был устремлён на огонь. В камине потрескивали дрова, и их свет отражался в гранях хрустального бокала. — Принёс? — спросил Викентий, не оборачиваясь. Павел молча положил листок на столик — рядом с бокалом, рядом с книгой. Викентий взял его. Пробежал глазами. Его лицо — острое, с тонкими губами и седыми висками — осветилось той самой улыбкой, которую Павел уже научился узнавать. Довольной. Холодной. Улыбкой человека, который видит, как складывается его план. — Двадцать три фамилии. — Он отложил листок. — Министр финансов. Это хорошо. Три сенатора. И представители Академии наук. Отлично. — Он поднял глаза на Павла. — Ты молодец. Я знал, что на тебя можно положиться. — Зачем вам этот список? — Ты же видел приписку? — Викентий взял бокал, покрутил его в пальцах, глядя на огонь сквозь коньяк. Жидкость была тёмной, как янтарь. — Признание уралита стратегическим ресурсом. Если Сенат и Академия поддержат Попова, он получит государственное финансирование. Людей. Оборудование. Право разрабатывать месторождение. И тогда... — он сделал глоток, — тогда нам будет гораздо труднее. А я хочу, чтобы уралит остался... скажем так, в частных руках. В правильных руках. — Он посмотрел на Павла. — Этот список скажет мне, кто из приглашённых на нашей стороне, а кого нужно... переубедить. Павел молчал. Викентий посмотрел на него внимательно — тем самым взглядом, который, казалось, видел насквозь. — Ты колеблешься. — Нет, — сказал Павел. — Я просто... это было труднее, чем я думал. — Первый шаг всегда труден. — Викентий поставил бокал на столик. Звук был резким, как точка в конце предложения. — Но ты его сделал. И я это ценю. Завтра ты получишь награду. — Какую? — Узнаешь. — Дядя улыбнулся. — А теперь иди. Отдыхай. Заслужил. Павел вышел из особняка. На улице было холодно — октябрьский ветер дул с Невы, пробирал до костей, заставлял кутаться в плащ. Луна висела над крышами — тонкий серебряный серп. Под ногами хрустел лёд — лужи замёрзли ещё с вечера. Павел поднял воротник плаща и пошёл к своей квартире на Литейном. Шаги гулко отдавались в тишине. В голове крутилась одна мысль: «Я сделал это. Я переступил черту. И обратной дороги нет». Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и стыда, теплилось другое чувство. Предвкушение. «Завтра я получу награду. Завтра я снова увижу его». И эта мысль грела лучше камина. --- Утро следующего дня началось с заседания. Сенатская зала была полна — двадцать три кресла, обитых тёмно-зелёным бархатом, стояли полукругом перед столом председателя. Высокие окна выходили на Неву, и сквозь них лился серый октябрьский свет — ровный, без теней, какой бывает только в пасмурные дни. Пахло старой бумагой, сургучом и табаком — многие сенаторы курили прямо в зале, несмотря на запрет, и сизый дым слоился под потолком. Свет падал сквозь окна косыми столбами, и в них кружилась пыль. Арсений сидел в первом ряду, прямой, как струна. Его лицо ничего не выражало — он научился этому у тётушки, — но пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, побелели от напряжения. Он смотрел на сенатора Апраксина — лысеющего человека с бегающими глазками, который сидел через два кресла от него, — и ждал. — По вопросу о признании уралита стратегическим ресурсом, — монотонно читал секретарь, и его голос эхом разносился под сводами, — Сенат постановляет: отложить рассмотрение до следующей сессии в связи с необходимостью дополнительной экспертизы. Арсений встал. Его движение было резким — кресло отъехало назад, ножки скрипнули по паркету. — Дополнительная экспертиза? — Его голос был ровным, но в нём звенел металл, как сабля, которую только начали вынимать из ножен. — Прошлая экспертиза проводилась три месяца назад. Её результаты подтверждены Академией наук. Уралит признан ценным ресурсом с уникальными свойствами. На каком основании вы откладываете решение? Апраксин поднялся со своего места. Делал он это медленно, с достоинством — как человек, который знает, что за него всё уже решено. — На том основании, Ваше Сиятельство, что мы получили новые данные. — Он достал из папки какую-то бумагу — сложенный лист с печатью. — Есть сведения, что разработка уралита может быть опасна. Что этот металл токсичен. Мы должны изучить вопрос дополнительно, прежде чем подвергать риску жизни рабочих. — Токсичен? — Арсений шагнул вперёд, и его каблуки стукнули по паркету, как два выстрела. — Откуда у вас эти сведения? Кто их предоставил? — Это не имеет значения. — Апраксин убрал бумагу обратно в папку. — Важно то, что Сенат не может рисковать здоровьем людей. — Сенат не может рисковать ресурсом, который принесёт империи независимость от иностранного металла! — Голос Арсения повысился, но он тут же взял себя в руки. — Вы затягиваете решение. Почему? В зале повисла тишина — такая глубокая, что слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах. Сенаторы переглядывались. Кто-то кашлянул. Апраксин открыл рот, но Арсений не дал ему заговорить. — Я знаю, кто за вами стоит. — Он обвёл залу взглядом, и каждый, на кого он посмотрел, отвёл глаза. — Оболенские хотят оставить уралит в тени, чтобы потом прибрать его к рукам через подставных лиц. И вы им помогаете. Но я предупреждаю: я не отступлю. Я найду способ обойти вас. Через неделю, через месяц, через год — но этот вопрос будет решён. Он развернулся и вышел из залы. Его шаги гулко отдавались в тишине. За спиной слышался приглушённый шёпот — сенаторы обсуждали его дерзость, его молодость, его неумение играть по правилам. Но ему было всё равно. В коридоре он остановился. Прижался лбом к холодному стеклу. За окном текла Нева — серая, спокойная, равнодушная. По небу плыли облака. Где-то кричали чайки — их голоса доносились сквозь стекло, как далёкий плач. «Они блокируют меня. Они подкупили сенаторов. Они действуют через Апраксина. Но я найду способ. Не в лоб. Хитростью. Как учила тётушка». Он оттолкнулся от окна и пошёл к кабинету. --- В кабинете его ждал Сергей. Он сидел в кресле, вытянув ноги к камину, и вертел в пальцах незажжённую трубку — привычка, которая появилась у него после ранения, когда Позов запретил курить. На столе перед ним стояла остывшая чашка чая и лежала карта Петербурга — потрёпанная, с пометками карандашом. Увидев Арсения, Сергей поднялся. — Ну, как Сенат? — Как всегда. — Арсений сел за стол, потёр переносицу. — Блокируют. Но это не важно. Что у тебя? Сергей помолчал. Потом положил трубку на стол и придвинул карту. — За домом следят. Арсений поднял глаза. — Подробности. — Три человека. — Сергей ткнул пальцем в карту. — Один — на углу Мойки и Кирпичного. Делает вид, что торгует яблоками. Лоток у него есть, яблоки в корзине — вот только яблоки гнилые, и он не продал ни одного за три дня. Я проверял. Второй — извозчик. Стоит на противоположной стороне, берёт только тех седоков, которые ему невыгодны. Если кто-то просит отвезти в центр — отказывается. Если на окраину — соглашается. Явно ждёт кого-то конкретного. Третий — разносчик газет. Появляется каждое утро ровно в восемь и уходит ровно в полдень. Слишком аккуратный для разносчика. — Люди Оболенских? — Почти наверняка. — Сергей откинулся на спинку кресла. — Они знают, когда ты уезжаешь. Знают, когда Антон остаётся один. Григорий говорит, что вчера вечером разносчик попытался заглянуть в окно гостиной — сделал вид, что поправляет шнурок на ботинке. Григорий вышел на крыльцо, и тот сразу ушёл. Арсений сжал кулаки. Медленно, с силой. Костяшки побелели. Григорий. Маша. Антон. Все они были под наблюдением. Враги стояли у порога — не в переносном смысле, в прямом. На углу Мойки и Кирпичного. — Я приставил своих людей, — продолжал Сергей. — Ефим согласился дежурить во дворе. Алексей — у чёрного хода. Но этого мало. Их трое, а наших — двое. И мы не можем быть там постоянно. — Что предлагаешь? — Пока — просто бери Антона с собой. Во дворец. Каждый день. Там безопаснее — гвардия, караулы, тётушка. Пусть помогает ей с концертом, с нотами — что угодно. А вечером возвращайтесь вместе. — Он помолчал. — Я своих людей не снимаю. Но во дворце ему будет спокойнее. И тебе тоже. Арсений долго молчал. Смотрел на карту, на три точки, отмеченные карандашом. Потом кивнул. — Я поговорю с тётушкой. Пусть пригласит его помогать с концертом. Это хороший предлог. Антон не откажется. А я... я не хочу, чтобы он знал про слежку. — Знаю. — Сергей встал. — Ты бережёшь его. Это правильно. Но будь осторожен, Арс. Слишком много секретов — плохой фундамент для семьи. — Я знаю. — Арсений посмотрел на него. — Но пока — пусть так. --- Вечером, когда они вернулись домой на Мойку, Антон ждал Арсения в гостиной. В камине горел огонь — Григорий затопил его за час до возвращения хозяев. Дрова потрескивали, отбрасывая на стены тёплые золотые отсветы. Пахло лавандой — Маша снова разложила её по вазочкам. Антон сидел в кресле у огня, с книгой на коленях, но было видно, что он не читал. Книга — французский роман, тот самый, про рыцарей и прекрасных дам — была открыта на одной и той же странице уже полчаса. Закладка-ландыш не сдвинулась ни на дюйм. Увидев Арсения, он отложил книгу и встал. Его лицо было встревоженным — не испуганным, но озабоченным. — Ты поздно сегодня. — Сенат. — Арсений снял сюртук и бросил его на спинку кресла. Движения были усталыми, замедленными. — Прости, задержали. — Ты устал. — Антон подошёл ближе, положил ладонь на его щёку. Кожа была прохладной после улицы, но под пальцами Антона быстро теплела. — И ты напряжён. Я вижу. Что-то случилось? Арсений взял его за руку и поцеловал в ладонь. Долго, нежно. Антон чувствовал его дыхание — тёплое, чуть прерывистое. — Всё в порядке. Просто... много дел. Антон смотрел на него — своими зелёными глазами, в которых читалось всё. Он не был наивным. Он видел, что Арсений недоговаривает. Что за «много дел» скрывается что-то другое. Но он не давил. — Я знаю, что что-то происходит, — сказал он тихо. — Ты не хочешь говорить — не говори. Но знай: я рядом. Всегда. Когда будешь готов — расскажешь. А пока... — он обнял Арсения и прижался к нему, уткнувшись лицом в его плечо. — Я просто побуду рядом. Хорошо? Арсений обнял его в ответ. Прижал к себе — крепко, как будто боялся потерять. — Хорошо, — прошептал он, зарываясь лицом в его кудри. — Спасибо тебе. За то, что ты есть. — Я люблю тебя, Сюша. — Я знаю, мой цветочек. Я тоже. Они стояли так несколько минут — просто обнявшись, просто чувствуя тепло друг друга. В камине потрескивали дрова. За окнами шумел осенний ветер, раскачивал голые ветви деревьев. Где-то на улице, на углу Мойки и Кирпичного, стоял человек с гнилыми яблоками и смотрел на освещённые окна. Но они не знали об этом. --- На следующее утро Арсений отправился во дворец один — Антон ещё спал, свернувшись калачиком под одеялом. Арсений не стал его будить. Он тихо оделся, поцеловал Антона в висок и вышел. Малиновая гостиная встретила его теплом и запахом жасмина. Елизавета была одна — сидела в своём кресле у камина, с чашкой чая в руке. На ней было домашнее платье тёмно-синего бархата, без драгоценностей, только нитка простого жемчуга в волосах. За окнами серел октябрьский день — небо было затянуто облаками, и свет, падавший сквозь высокие окна, был мягким, рассеянным. — Арсюша! — она улыбнулась, увидев его. — Ты сегодня рано. Что-то случилось? — Случилось. — Арсений сел напротив, в кресло, которое всегда занимал, когда приходил к ней за советом. — Тётушка, за домом на Мойке следят. Люди Оболенских. Елизавета отставила чашку. Блюдце тихо звякнуло. Её лицо стало серьёзным — тем самым лицом императрицы, которое она надевала, когда речь шла о безопасности семьи. — Ты уверен? — Серёжа проверил. Три человека. Они знают, когда я уезжаю. Знают, когда Антон остаётся один. Я усилил охрану — Ефим и Алексей дежурят, — но этого мало. — Что ты планируешь? — Пока — просто брать Антона с собой. Каждый день. Пусть помогает тебе с благотворительным концертом. Ему будет чем заняться, он не станет задавать вопросы. А вечером мы будем возвращаться домой вместе. — Он помолчал, глядя на огонь в камине. — Если слежка не прекратится... тогда, возможно, придётся на время переехать во дворец. Но не сейчас. Я не хочу пугать Антона. Он слишком привязан к дому, к своей оранжерее, к Маше, к Григорию. Резкий переезд его встревожит. Он начнёт допытываться — и мне придётся либо врать, либо рассказать правду. Ни то, ни другое меня не устраивает. Елизавета слушала, не перебивая. Когда он закончил, она кивнула — медленно, задумчиво. — Я приглашу его. Скажу, что мне одиноко. Что я хочу, чтобы он помог с концертом. Он не откажет — у него доброе сердце, он любит быть полезным. А с переездом... подождём. Если ситуация обострится — я сама скажу, что хочу, чтобы вы пожили у меня. Что мне страшно одной, что я старая женщина. Антон мне не откажет — он слишком хорошо ко мне относится. — Спасибо, тётушка. — Не благодари. — Она взяла его за руку — её пальцы были сухими и прохладными, но пожатие было крепким. — Ты правильно делаешь, что бережёшь его. Он — твоё сокровище. Я это поняла в тот самый день, когда ты встал перед ним на колени при всём дворе. — Она чуть улыбнулась. — Но помни: иногда молчание может ранить сильнее правды. Не затягивай с этим. Антон сильнее, чем ты думаешь. Он пережил двадцать лет ожидания. Он пережил угасание тела. Он переживёт и правду. — Я помню. — Арсений поднёс её руку к губам и поцеловал. — Я скажу ему. Когда придёт время. Но не сейчас. --- В этот же день, ближе к вечеру, когда серый свет за окнами начал сгущаться в сумерки, в кабинет Арсения постучали. Это был Позов. Он вошёл — в своём неизменном шейном платке, с кожаным саквояжем в руке. Его лицо было, как всегда, спокойным, почти бесстрастным, но глаза блестели — тем особенным блеском, который появлялся у него только в минуты научных открытий. — Арсений Сергеевич, — сказал он, закрывая за собой дверь. — У меня новости. — Хорошие или плохие? — Хорошие. — Позов поставил саквояж на стол и щёлкнул замками. Достал небольшую шкатулку — деревянную, обитую бархатом. — Я нашёл способ. Он открыл шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежал небольшой слиток. Он светился мягким голубым светом — ровным, спокойным, как звёздное небо в августе. Свет пульсировал, и казалось, что слиток дышит. — Уралит, — сказал Позов. — Очищенный. Я смог нейтрализовать токсичные примеси. Это было непросто — пришлось перепробовать дюжину реагентов, испортить три образца и дважды чуть не устроить пожар в лаборатории. Но результат перед вами. — Он поправил очки. — Уралит твёрже стали, легче железа. И теперь он абсолютно безопасен. Его можно использовать где угодно — в оружии, в строительстве, в медицине. Если наладить добычу, империя получит ресурс, которого нет ни у одной другой страны. Арсений взял слиток в руки. Металл был тёплым на ощупь — не холодным, как обычное железо. Свет пробегал по его поверхности волнами — медленными, как дыхание. — Это... невероятно, Дмитрий Тимурович. — Он смотрел на слиток и не мог оторваться. — То, за что боролись наши отцы. То, из-за чего погибли родители Антона. То, что может изменить всё. — Именно. — Позов закрыл саквояж. — Теперь у нас есть доказательство, что уралит безопасен. Сенат больше не сможет ссылаться на токсичность. Но... — Что «но»? — Мне нужно больше времени. И оборудование. Моя лаборатория на Мойке слишком мала для серьёзных исследований. Мне нужна нормальная печь, реактивы, помощники. Если мы хотим наладить добычу в промышленных масштабах — нужна государственная поддержка. — Я достану, — Арсений положил слиток обратно в шкатулку. — Это наш козырь, Дмитрий Тимурович. Спасибо вам. — Не за что. — Позов взял саквояж. — А теперь — простите, мне нужно идти. Антон просил помочь с пересадкой какого-то растения в оранжерее. Кажется, шалфей. — Передайте ему, что я скоро буду. Позов кивнул и вышел. Арсений остался один. Он смотрел на шкатулку, на мягкий голубой свет, пробивающийся сквозь щели, и думал о том, что мир, возможно, стоит на пороге перемен. --- Сергей зашёл позже, когда Арсений уже собирался ехать домой — надевал плащ, проверял, не забыл ли бумаги. — Есть минутка? — Да. Что-то важное? — Не знаю. — Сергей сел в кресло, вытянул ноги. — Ты просил проверить Звягина. Я проверил. Арсений замер, не донеся руку до вешалки. — И? — Никакого наследства он не получал. Его отец — небогатый дворянин, мать — из Оболенских, но её отлучили от семьи, когда она вышла замуж по любви. Сбережений у него нет. Жалованье гвардейца — сам знаешь, копейки. Но при этом... — Сергей побарабанил пальцами по подлокотнику, — он снял квартиру на Литейном. Хорошую квартиру, в приличном доме, с видом на проспект. И заказал сюртук у дорогого портного — того самого, что шьёт для твоей тётушки. Арсений медленно опустился в кресло напротив. — Откуда деньги? — Вот и я хочу знать. — Сергей посмотрел на него. — Кто-то его спонсирует. И этот кто-то — не бедный. Квартира на Литейном стоит около тысячи рублей в год. Сюртук у Кузнецова — ещё триста. Это больше его годового жалованья. Кто-то даёт ему деньги. Кто? — Оболенские? — Возможно. Но я не могу это доказать. Если он получает деньги через подставных лиц — концы не найти. Нужно брать с поличным. Арсений долго молчал. Потом встал и подошёл к окну. За стеклом сгущались сумерки. На набережной зажигали фонари — жёлтые огоньки отражались в тёмной воде. — Продолжай следить за ним. Тихо. Если он связан с Оболенскими — рано или поздно он себя выдаст. — Я продолжу. — Сергей тоже встал. — И ещё, Арс. Будь осторожен с Антоном. Звягин к нему неравнодушен. Это видно невооружённым глазом. Не давай ему повода. — Я знаю. — Арсений взял плащ. — Поэтому я и хочу, чтобы Антон был во дворце. Там Звягин не сможет к нему подобраться. --- На следующий день Арсений привёз Антона во дворец. Антон собирался в библиотеку — хотел найти книгу по ботанике, которую давно присмотрел, — но Елизавета перехватила его в коридоре. — Антон, мальчик мой! — Она взяла его под руку и повела к Малиновой гостиной. — Как хорошо, что ты здесь. У меня к тебе просьба. Нет, не просьба — предложение. — Я слушаю, тётушка. Они вошли в гостиную. Елизавета усадила Антона в кресло у камина, сама села напротив. Пахло жасмином — её любимые духи. В камине потрескивали дрова. На столике стояли чашки с чаем и вазочка с круассанами — как будто она ждала его. — Через две недели благотворительный концерт в пользу больницы, — начала она, беря чашку. — Ты знаешь — тот самый, который курирует Дмитрий Тимурович. Мне нужно, чтобы кто-то помог с подготовкой. Разобрать ноты, выбрать программу, прослушать музыкантов. Я уже не так молода, чтобы всем заниматься самой. — Она вздохнула. — И, честно говоря, мне одиноко. Арсюша вечно в Сенате. Ты — моя отрада. Может, будешь приезжать ко мне почаще? Поможешь с концертом, составишь компанию? Я была бы так благодарна. Антон улыбнулся — той самой открытой улыбкой, которая так нравилась Елизавете. — Конечно, тётушка. Я с радостью. Мне всё равно пока нечем заняться — течка закончилась, в оранжерее всё пересажено, книги прочитаны. Я буду приезжать каждый день. — Чудесно! — Елизавета просияла. — Арсюша будет так рад. Он в последнее время сам не свой — всё переживает о твоей безопасности. А во дворце тебе ничего не грозит. — О безопасности? — Антон нахмурился. — Он что-то говорил... но я думал, это просто усталость. Что-то случилось? — Нет-нет. — Елизавета махнула рукой и взяла круассан. — Просто я старая женщина, которая слишком много волнуется. И Арсюша в меня. Ничего не случилось. Просто будь рядом с ним. Ему это нужно. Антон кивнул. Он не был до конца убеждён — что-то в словах тётушки его смутило, какая-то недосказанность. Но он не стал допытываться. Если ему не говорят — значит, так нужно. Он доверял Арсению. Доверял Елизавете. Они знали, что делают. --- Вечером, когда они вернулись на Мойку — усталые, но довольные, — Антон забрался к Арсению на колени. Это был их ритуал: после долгого дня он приходил в гостиную, садился к нему, прижимался к груди и рассказывал всё, что случилось. Арсений слушал, гладил его по волосам, иногда задавал вопросы. Это было их время. Только их. — Тётушка хочет, чтобы я помогал с концертом. И чтобы я бывал во дворце почаще, — сказал Антон, устраиваясь поудобнее. — Я согласился. Ты не против? — Не против. — Арсений поцеловал его в макушку, вдохнул запах лаванды. — Это хорошая идея. Тебе полезно сменить обстановку. И тётушке правда одиноко. — Она сказала что-то про безопасность. — Антон поднял глаза — зелёные, встревоженные. — И про то, что ты переживаешь. Сюша, что-то происходит? Ты недоговариваешь. Арсений помолчал. В камине треснуло полено, выбросив сноп искр. Тени на стенах дрогнули. — Оболенские давят, — сказал он наконец. — Сильнее, чем раньше. Я не хочу, чтобы ты переживал. Но мне спокойнее, когда ты во дворце. Там тебя не достанут. — Ты боишься за меня? — Всегда. Антон взял его лицо в ладони — тёплые, с мозолями от струн и скальпеля, — и поцеловал. Нежно. Долго. Без спешки. — Я буду ездить с тобой. Я помогу тётушке. А ты... ты разберёшься с Оболенскими. Ты сильный. Ты справишься. — Справлюсь. — Арсений прижал его к себе. — С тобой — всё смогу. --- Павел стоял в коридоре Зимнего, в тени колонны, и смотрел. Антон шёл по коридору — с нотами под мышкой, с лёгкой улыбкой на губах. Он направлялся к Малиновой гостиной — видимо, к Елизавете. На нём был светло-голубой сюртук с серебряным шитьём, те самые серебряные нити были вплетены в кудри. Он был похож на ангела — светлый, лёгкий, не от мира сего. Их глаза встретились. Антон улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, от которой у Павла перехватывало дыхание. — Павел! Добрый день. Как ваши дела? — Хорошо, Антон Андреевич. — Павел поклонился, чувствуя, как сердце пропускает удар. — А вы? — Я помогаю тётушке с концертом. Буду чаще бывать во дворце. — Он помолчал, всё ещё улыбаясь. — Может, увидимся? — Может быть. Антон кивнул и пошёл дальше. Его шаги стихли в конце коридора. Павел смотрел ему вслед, и в голове крутилась одна мысль — та самая, которая не давала ему спать по ночам. «Он не знает. Он не знает, что я сделал ради него. Что я украл список. Что я работаю на его врага. Но скоро узнает. И поймёт, что всё это — ради него. Я сделаю всё ради него.». Он развернулся и пошёл к выходу. В кармане лежала записка от дяди — «Ты хорошо поработал. Награда ждёт. Завтра в обычное время». Павел нащупал её пальцами, смял край бумаги. Завтра. Награда. Может быть, ещё одна встреча. Может быть, ещё один танец. Может быть, ещё одно «мне нравится». «Я получу тебя. Чего бы это ни стоило». --- Конец главы 73