Ландыш под снегом

"Ноябрь 184... года. Особняк на Фонтанке — дом на Мойке — Зимний дворец — квартира на Литейном." --- Утро на Мойке начиналось одинаково — с чая, круассанов и разговоров за маленьким столом в малой столовой. Комната выходила окнами в сад, и по утрам, когда солнце ещё только поднималось над крышами, свет падал на скатерть косыми золотыми полосами. Сегодня солнца не было — ноябрьское небо затянуло серыми облаками, и в столовой царил мягкий, рассеянный полумрак. Горели свечи — две штуки, не больше, Григорий экономил воск. Пахло круассанами, мёдом и лавандой — Маша, как всегда, разложила её по вазочкам. Антон сидел в своём любимом кресле у окна, подобрав под себя ноги. На нём была домашняя рубашка — мягкая фланелевая, в которой он обычно завтракал, — и толстые вязаные носки. Он намазывал круассан мёдом, и мёд капал на тарелку золотыми каплями. Арсений сидел напротив — уже одетый, при орденах. Чёрный сюртук, серебряное шитьё, идеально завязанный галстук. Но что-то в его лице было не так. Не то чтобы встревоженное — скорее, слишком спокойное. Так он выглядел перед боем, когда уже всё решил и оставалось только действовать. Антон знал это выражение. Он видел его на Урале, перед атакой. Видел в Сенате, когда Арсений готовился к трудному разговору. И сейчас, за завтраком, он видел его снова. — Ты сегодня поздно? — спросил Антон, облизывая палец. Мёд был густым, сладким — Маша купила его у разносчика, который клялся, что это липовый, самый лучший. — Возможно. — Арсений отпил чай. Чай был чёрным, без сахара — он пил его таким с тех пор, как Позов сказал, что сахар вредит зубам. — Сенат, потом встреча с Позовым, потом... много всего. Не жди меня к обеду. — Я подожду тебя во дворце. Тётушка просила помочь с нотами для концерта. — Антон откусил круассан и, прожевав, добавил: — Ты какой-то напряжённый. — Просто много дел. — Оболенские? — В том числе. Антон отложил круассан, вытер пальцы салфеткой и потянулся через стол. Взял Арсения за руку. Его пальцы — тонкие, мягкие — легли поверх крупной ладони альфы. — Ты справишься. Ты всегда справляешься. — Он помолчал, глядя Арсению в глаза. — А если не справишься — я буду рядом. Мы справимся вместе. Арсений посмотрел на него — и его лицо смягчилось. Таяло, как воск от огня. Он поднёс руку Антона к губам и поцеловал пальцы — один за другим, как делал всегда в минуты особенной нежности. — С тобой — да. Обязательно справлюсь. --- Вечером того же дня Павел стоял в кабинете Викентия. Ноябрь пришёл в Петербург незаметно — серым небом, мелким дождём и первым льдом на лужах. Деревья в саду Оболенских стояли голые, чёрные, и ветер раскачивал их ветви с тихим, заунывным скрипом. В кабинете на Фонтанке горел камин — настоящий, мраморный, с резной решёткой, — и пламя отражалось в хрустальном графине с коньяком. Пахло табаком, деревом и чем-то сладковатым — кажется, ванилью от свечей. Викентий сидел в своём кресле, вытянув ноги к огню. На нём был домашний халат тёмно-вишнёвого бархата — тот самый, в котором он всегда принимал Павла, и этот цвет, цвет запёкшейся крови, каждый раз вызывал у Павла смутное беспокойство. В руке дядя держал бокал коньяка — он пил его медленно, маленькими глотками, как человек, который никуда не спешит. Павел сидел напротив, в кресле для гостей. От дядиного коньяка он отказался — не хотелось. В голове было слишком много мыслей. Он знал: если Викентий Ильич вызвал его, значит, есть что-то важное. — У меня две новости, — сказал Викентий, не отрывая взгляда от огня. Пламя плясало в его зрачках. — Хорошая и... скажем так, требующая твоего участия. С какой начать? — С хорошей. — Твоё повышение почти решено. — Викентий покрутил бокал в пальцах, и коньяк оставил на стекле маслянистые дорожки. — Генерал Мелихов — ты его знаешь, старый вояка, не замешанный в политике, — завтра будет просить Елизавету назначить тебя главой одного из отрядов её личной охраны. За заслуги на Урале. За преданность короне. За твою безупречную службу. Она согласится — она ценит тебя, ты же знаешь. Она всегда тебя ценила. Павел выдохнул — он не заметил, что задерживал дыхание. — Мелихов не связан с вами? — Никак. — Викентий улыбнулся одними губами. — Именно поэтому он идеален. Он искренне считает тебя талантливым офицером. Он видел твои рапорты с Урала. Он знает, что ты был в той экспедиции, и считает, что такие люди должны быть на виду, а не в карауле. Никто не заподозрит подвоха. А твоё новое жалованье — и квартира, и сюртуки — всё станет законным. Твои недоброжелатели из свиты Попова не смогут ничего предъявить. — Они следят за мной? — Павел поднял глаза. — Уже несколько дней. — Викентий отпил коньяк. — Сергей Матвиенко — правая рука Арсения — наводил справки. О твоих финансах. О твоей квартире. О том, откуда у простого гвардейца деньги на дорогого портного. Но послезавтра это не будет проблемой. Ты — офицер на хорошем счету, с повышенным жалованьем. Всё законно. Павел сжал кулаки. Он не знал, что за ним следят. От этой мысли по спине пробежал холод — не ноябрьский, другой. Холод разоблачения. — Теперь вторая новость, — продолжал Викентий. Он поставил бокал на столик — аккуратно, без стука. — Мне нужно, чтобы ты достал один документ. Отчёт об исследовании уралита. Тот самый, который доктор Позов подал в Сенат через Попова. Я должен знать, насколько далеко они продвинулись. Если они научились очищать уралит — это меняет дело. Павел поднял глаза. — Это секретный документ. Если меня поймают... — Не поймают. — Викентий подался вперёд, и огонь камина отразился в его глазах, сделав их похожими на два тлеющих угля. — Ты уже делал это. Со списком приглашённых. И ничего не случилось. Ты осторожен. Ты умён. Ты справишься. А когда справишься — получишь награду. — Какую? — Встречу с Антоном. Наедине. Не на балу, не в коридоре, не в присутствии Арсения. Настоящий разговор. Я устрою это. Павел сглотнул. Антон. Наедине. Эти два слова звучали как обещание рая. — Хорошо, — сказал он. — Я достану отчёт. --- Два дня спустя, когда ноябрьская тьма опустилась на город и фонари на набережной зажглись жёлтыми огнями, Павел стоял в канцелярии Сената. Он вошёл сюда под предлогом проверки караулов — он всё ещё был гвардейцем, и это не вызывало вопросов. Дежурный чиновник — пожилой, с усталым лицом и чернильными пятнами на пальцах — кивнул ему и уткнулся в свои бумаги. Павел прошёл к стеллажам. Его шаги гулко отдавались в тишине. Канцелярия была огромной — высокие, уходящие под потолок шкафы, заполненные папками и свитками. Пахло старой бумагой, чернилами и сургучом. В углу тикали напольные часы — мерно, неумолимо. Павел знал, куда идти. Дядя сказал: третий ящик во втором ряду, папка с гербом Сената. Он открыл ящик. Папка лежала сверху — как будто ждала его. Он достал её. «Исследование свойств уралита. Очистка от токсичных примесей. Результаты экспериментов». Почерк Позова — аккуратный, почти печатный. Цифры, формулы, графики. И в самом низу — заключение: «Уралит признан безопасным для промышленного использования. Рекомендуется к немедленному внедрению». Павел достал из кармана листок бумаги и огрызок карандаша. Начал переписывать. Его пальцы дрожали — не от холода, от напряжения. Это была не просто бумага. Это было будущее империи. То, за что боролись отцы Антона и Арсения. То, из-за чего погибли родители Антона — Андрей Шастун и его жена, отравленные Оболенскими. И он, Павел, сейчас крал это для них же. «Я делаю это ради тебя, — повторил он про себя, как молитву. — Ради тебя. Ты просто не знаешь. Но скоро узнаешь и поймёшь». Карандаш скрипел по бумаге. Строчки ложились неровно — рука дрожала. Часы тикали. За окном выл ветер. Павел переписал последнюю цифру и убрал копию в карман. Оригинал — обратно в папку. Папку — в ящик. Закрыл. Вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось. В висках стучало. Но он сделал это. --- Через час копия отчёта лежала на столике в кабинете Викентия. Дядя взял лист, пробежал глазами. Его лицо — острое, с тонкими губами и седыми висками — осветилось довольной улыбкой. — Они очистили уралит. — Он покачал головой. — Позов — гений. Жаль, что он работает на Попова. — Он отложил лист. — Но это ничего не меняет. Ты молодец, Павел. Я знал, что на тебя можно положиться. — Награда, — сказал Павел. — Будет. — Викентий отпил коньяк. — Завтра. В музыкальной гостиной. Люди скажут тебе, когда зайти. --- На следующее утро Елизавета вызвала Павла в Малиновую гостиную. Он шёл по коридорам Зимнего, и его шаги отдавались гулким эхом. Он волновался — хотя знал, что всё решено. Знал, что дядя всё устроил. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле. Малиновая гостиная встретила его теплом и запахом жасмина. Елизавета сидела в своём кресле у камина — прямая, величественная, в тёмно-бордовом платье с глухим воротом. Рядом с ней стоял генерал Мелихов — грузный, седой, с обветренным лицом и густыми усами. Он был из тех старых вояк, которые начинали службу ещё при Екатерине и не интересовались политикой — только службой, честью и орденами. — Ваше Величество, — Мелихов поклонился, когда Павел вошёл. — Вот тот офицер, о котором я говорил. Елизавета улыбнулась — тепло, почти по-матерински. Павел знал эту улыбку. Она улыбалась так только тем, кого действительно ценила. — Звягин. Подойди. Павел подошёл и вытянулся по стойке «смирно». Его спина была прямой, подбородок вздёрнут — образцовый офицер. — Генерал Мелихов очень лестно о тебе отзывается, — сказала Елизавета. — Говорит, ты отличился на Урале. Что ты верный, надёжный, дисциплинированный. Что такие офицеры — гордость гвардии. — Она помолчала. — Он просит назначить тебя главой одного из отрядов моей личной охраны. — Я польщён, Ваше Величество. — Ты заслужил. — Елизавета кивнула. — Я помню, как ты защищал Антона. Я помню твою службу на Урале. Приказ о назначении будет подписан сегодня. — Она протянула ему руку для поцелуя. — Поздравляю, Звягин. Ты делаешь честь своей семье. Павел склонился. Коснулся губами её пальцев — тонких, унизанных кольцами. «Ты делаешь честь своей семье». Если бы она знала, какой семье. — Благодарю, Ваше Величество. Я оправдаю ваше доверие. — Я знаю. Когда он вышел из гостиной, генерал Мелихов ждал его в коридоре. Хлопнул по плечу — тяжело, по-отечески. — Ну, Звягин, теперь ты большая шишка. — Он усмехнулся в усы. — Не подведи. — Не подведу, — сказал Павел. И впервые за долгое время ему не пришлось врать. --- В тот же день, ближе к обеду, Павел шёл по коридору Зимнего, когда его остановил один из лакеев — неприметный человек в зелёной ливрее, из тех, кого не запоминают в лицо. — Ваше благородие, — тихо сказал лакей, не поднимая глаз. — Антон Андреевич сейчас в музыкальной гостиной. Разбирает ноты. Один. Через четверть часа дверь заклинит. Замок заест. Вы успеете как раз к этому времени. Павел остановился. Посмотрел на лакея. Тот уже отступил на шаг и поклонился — ничего не было, просто слуга прошёл мимо. «Дядя устроил, — подумал Павел. — Дверь заклинит. Антон будет один. Я зайду — как будто случайно. И мы окажемся вдвоём». Сердце забилось быстрее. Он не знал, радоваться или бояться. Но ноги уже несли его к музыкальной гостиной. --- День был пасмурным, ноябрьским — серое небо давило на окна, дождь стучал по карнизам, и вода сбегала по стёклам извилистыми дорожками. В гостиной было тепло и тихо. Горели свечи — не парадные люстры, а скромные канделябры на фортепиано и на столиках. Пахло воском и старым деревом. Антон сидел за столиком у окна, разбирая ноты для благотворительного концерта. Перед ним лежали партитуры — Бах, Моцарт, Александр Фёдорович, — и он делал пометки карандашом, выбирал тональности, что-то тихо напевал под нос. Мелодия была нежной, чуть грустной — кажется, из нового романса. Он любил эту работу. Она успокаивала. Музыка всегда его успокаивала — с детства, с тех пор, как отец впервые посадил его за фортепиано в Отрадном. В дверь постучали. — Войдите. Вошел Павел. Он был в новой форме — с нашивками главы отряда, которые появились только сегодня утром. Высокий, статный, с аккуратно стянутыми в хвост русыми волосами. Шрам на левой брови белел в свечном свете. Антон поднял глаза и улыбнулся — открыто, как всегда. — Павел! Рада вас видеть. Поздравляю с повышением! Мне тётушка рассказала. — Благодарю, Антон Андреевич. — Павел поклонился. — Простите, что отвлекаю. Елизавета Фёдоровна просила напомнить, что через час обед. Она будет ждать вас. — Ох! — Антон взглянул на часы на каминной полке — бронзовые, с фигуркой орла. — Я совсем забыл. Спасибо, что напомнили. — Он начал собирать ноты. Партитуры скользили, выпадали из рук. — Вы не составите мне компанию? Проводите до Малиновой гостиной? Заодно расскажете, как прошла встреча с генералом. — С удовольствием. Антон сложил ноты в папку — кожаную, с тиснением, подарок Арсения, — взял её под мышку и направился к двери. Взялся за ручку. Потянул. Дверь не поддалась. — Странно, — пробормотал он. Потянул сильнее. Ручка поворачивалась, но защёлка не двигалась — как будто что-то заклинило в механизме. — Кажется, заело. — Позвольте я. — Павел взялся за ручку. Дёрнул — раз, другой. Приналёг плечом. Дверь не шелохнулась. — Там что-то с замком. Механизм заел. Антон почувствовал, как внутри поднимается холод. Глубинный. Знакомый. Тот самый, который он не чувствовал уже много лет, но который никогда не уходил до конца. «Заперта. Дверь заперта. Я не могу выйти». Он отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Папка с нотами выскользнула из пальцев и упала на пол — листы разлетелись по паркету, белые прямоугольники на тёмном дереве. Антон этого не заметил. Он смотрел на дверь — и видел другую дверь. В Отрадном. Дубовую, с медной ручкой. Комнату матери, куда ему запрещали заходить. Он стоял под этой дверью часами — маленький, десятилетний, в ночной рубашке, — и прижимался ухом к дереву, пытаясь услышать её дыхание. Дверь была заперта. Всегда заперта. А потом однажды отец открыл её — и вышел, и лицо у него было такое, что Антон всё понял без слов. Мамы больше нет. С тех пор запертые двери вызывали у него ужас. Он никому об этом не говорил — даже Арсению. Даже Позову, который знал его с детства. Ему было стыдно. Взрослый человек, врач, супруг наследника престола — и боится запертых дверей. Но сейчас, в музыкальной гостиной, глядя на неподвижную дверь, он снова почувствовал себя тем десятилетним мальчиком. Его начало трясти. Он покачнулся — ноги стали ватными, не держали. Он начал оседать на пол. Павел подхватил его. Одним движением — быстрым, но не резким. Одна рука легла на талию Антона, вторая — на плечо. Антон был лёгким, почти невесомым. Павел удержал его, не дал упасть, и осторожно, шаг за шагом, отвёл к стене у двери. Опустился вместе с ним на пол — так, чтобы Антон оказался сидящим, привалившимся спиной к стене. — Антон Андреевич. — Его голос был тихим, спокойным, как шум далёкого моря. — Посмотрите на меня. Вот так. В глаза. Дышите. Медленно. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Давайте вместе. Он взял Антона за руку. Ладонь Антона была ледяной. Павел сжал её, передавая своё тепло. Антон не отдёрнул руку. Наоборот — вцепился в неё, как в якорь. — Вдох. Выдох. Ещё раз. Вот так. Вы молодец. Антон дышал. Его взгляд — затуманенный, испуганный — постепенно фокусировался на лице Павла. На его серых глазах. На шраме на брови. На спокойном, уверенном лице. — Я... простите... — прошептал он. — Я не знаю, что на меня нашло... — Ничего. — Павел чуть улыбнулся, и его улыбка была мягкой, понимающей. — Со мной однажды было такое же. В горах, на Кавказе. Мы попали под обвал, и меня завалило в пещере. Я просидел там три часа, пока меня откапывали. И знаете, что делал Сергей Борисович? Он сидел с той стороны завала и травил анекдоты. Чтобы я не замёрз. Чтобы я не боялся. — Он помолчал. — Я тоже боялся. Очень. Думал, что больше никогда не увижу солнце. — Вы? — Антон поднял глаза. — Вы боитесь? — Все боятся. — Павел смотрел на него. — Просто кто-то умеет это прятать. А кто-то — нет. И то, и другое — нормально. Антон слабо улыбнулся. Дрожь постепенно утихала. Он всё ещё держал Павла за руку — и не отпускал. Его пальцы, тонкие и холодные, согревались в ладони Павла. — Расскажите ещё, — попросил он. — Про горы. Про что-нибудь. Чтобы я... чтобы я не думал о двери. И Павел рассказывал. Он сидел с ним на полу, у стены, и говорил — негромко, размеренно, как рассказывают сказки на ночь. Про снегопад, который накрыл их отряд на перевале, и они ночевали в пещере, прижавшись друг к другу, как волки в логове. Про то, как Сергей Борисович — пел неприличные песни, чтобы все не уснули и не замёрзли. Про то, как утром они вышли из пещеры и увидели, что весь мир стал белым — и это было так красиво, что забывался холод. Антон слушал. Его дыхание выровнялось. Он всё ещё сидел на полу, привалившись к стене, но уже не дрожал. Его пальцы, лежавшие в руке Павла, потеплели. На губах появилась тень улыбки. — А знаете, — сказал Павел, когда пауза затянулась, — в детстве у меня была похожая история. Только не с дверью. Со шкатулкой. — Со шкатулкой? — Антон повернул голову, и его глаза — зелёные, всё ещё влажные — блеснули любопытством. — Я очень любил сладкое. — Павел чуть улыбнулся, и его лицо стало мягче, моложе. — Конфеты, пирожные, варенье — всё, что попадалось под руку. А мама прятала от меня конфеты в шкатулку с замком. Говорила: «Павлуша, не смей, ты и так уже съел полфунта». Но я был упрямым мальчиком. Очень упрямым. И научился открывать замок её брошью. Тонкой такой, с изумрудом. — И вас не поймали? — Поймали. — Павел усмехнулся. — Мама отобрала брошь и поставила меня в угол на два часа. Но конфеты я съесть успел. Это того стоило. Антон засмеялся — тихо, но уже почти свободно. Павел смотрел на него — и чувствовал, как внутри что-то тает, как лёд под солнцем. «Он смеётся. Я заставил его смеяться. Я держу его за руку. Я нужен ему. Сейчас, в эту минуту, — я нужен ему больше, чем кто-либо». — Павел, — Антон вдруг посмотрел на него с интересом. — А вы могли бы открыть этот замок? Ну, как тогда, в детстве? Павел перевёл взгляд на дверь. Потом на брошь на сюртуке Антона — изящную, серебряную, с ландышем. — Можно попробовать. Если позволите. Антон кивнул и отстегнул брошь. Павел взял её — осторожно, почти нежно. Подошёл к двери, опустился на колено. Вставил кончик броши в замочную скважину — медленно, аккуратно. Нащупал механизм. Прикрыл глаза, сосредоточился. Его пальцы двигались точно, уверенно — как пальцы пианиста или хирурга. Раздался тихий щелчок. Дверь открылась. — Вы... — Антон смотрел на него, и в его зелёных глазах было что-то новое. Не просто благодарность. Восхищение. — Вы не перестаёте меня удивлять, Павел. Павел поднялся, отряхнул колено. Протянул брошь Антону. — Я рад, что смог помочь. Антон взял брошь. Их пальцы соприкоснулись — и Антон не отдёрнул руку. Он посмотрел на Павла — долгим, внимательным взглядом, как будто видел его впервые. — Спасибо, — сказал он. — За всё. За то, что вы были рядом. Что не ушли. Что рассказали про горы и про конфеты. — Он улыбнулся, и улыбка была тёплой, открытой. — Вы хороший человек, Павел. Настоящий. — Я просто... — Павел сглотнул. — Я просто хотел помочь. — Вы помогли. Очень. Антон вышел в коридор. Павел проводил его взглядом, пока он не скрылся за поворотом. Потом прислонился к дверному косяку и закрыл глаза. «Это было прекрасно. Он держал меня за руку. Он смеялся. Он увидел меня. Меня настоящего. Я был нужен ему, и он запомнит это, что я всегда помогу, всегда приду на помощь, что на меня можно положиться, что со мной не страшно, а надёжно и спокойно, и когда всё случится, я буду тем, кто опять поможет и спасёт его». --- В тот же вечер, когда дождь наконец прекратился и над Невой повис туман, Сергей зашёл в кабинет Арсения. Кабинет был небольшим — рабочая комната, не для приёмов. Дубовый стол, заваленный бумагами. Книжные полки до потолка. В камине потрескивали дрова, и их свет отражался в тёмном стекле окна. Пахло чернилами и табаком — Сергей, несмотря на запрет Позова, иногда курил трубку, когда нервничал. Сейчас он был непривычно молчалив. Даже трубку не вертел в пальцах — просто положил на стол и сел в кресло. — Есть новости по Звягину, — сказал он. Арсений отложил перо и поднял глаза. — Какие? — Его повысили. Генерал Мелихов лично просил за него перед Елизаветой. Теперь Звягин — глава одного из отрядов личной охраны Её Величества. Жалованье повышено. Квартира, сюртуки — всё теперь объяснимо. — Сергей помолчал. — Мелихов — старый вояка, не связан с Оболенскими. Я проверял. Всё чисто. Арсений долго молчал. Потом встал и подошёл к окну. За стеклом колыхался туман — густой, белёсый, как молоко. Фонари на набережной горели размытыми жёлтыми пятнами. — Слишком чисто, — сказал он. — Что? — Слишком вовремя. Слишком гладко. — Арсений повернулся. — Ты сам сказал: у него не было денег. И вдруг — повышение, жалованье, квартира. Это удобно. Очень удобно. — Но Мелихов... — Мелихов может быть искренним. Он может не знать, что Звягин связан с Оболенскими. Или Звягин может не быть связан с ними вовсе. — Арсений потёр переносицу. — Это не доказательство его вины. Но и не доказательство невиновности. Продолжай следить. Тихо. — Хорошо. — Сергей взял трубку, повертел в пальцах. — Но, Арс... возможно, я ошибся. Возможно, он просто хороший офицер, которому повезло. Такое бывает. — Бывает. — Арсений смотрел в окно, на туман. — Но я не верю в такие совпадения. --- Вечером, когда они вернулись на Мойку — усталые и опустошённые морально, — Антон забрался к Арсению на колени. Это был их ритуал. После долгого дня Антон приходил в гостиную, садился к нему, прижимался к груди и рассказывал всё, что случилось. Арсений слушал, гладил его по волосам, иногда задавал вопросы — спокойно, негромко. Это было их время. Только их. В камине горел огонь. Дрова потрескивали, тени плясали на стенах. Пахло лавандой. Антон сидел, уткнувшись носом в плечо Арсения, и рассказывал. — Сегодня в музыкальной гостиной дверь заклинило. Представляешь? Я дёргал, дёргал — не открывается. А там был Павел. Он взломал замок моей брошью. Сказал, что в детстве так конфеты добывал. — Антон засмеялся. — Ты бы видел его лицо, когда замок щёлкнул. Он был такой довольный. Как мальчишка. Арсений гладил его по волосам. Медленно. Размеренно. — Он был с тобой всё это время? — Да. — Антон не заметил, как пальцы Арсения на мгновение замерли. — Сидел со мной на полу, рассказывал про Кавказ. Про снегопад. Про Серёжу, который пел неприличные песни. — Антон снова засмеялся. — Он вообще... он интересный человек. Я раньше не замечал. Арсений молчал. Его рука продолжала гладить Антона по волосам — медленно, успокаивающе. Но внутри у него всё сжалось. — Интересный, — повторил он. — И очень вовремя оказался рядом. — Ты думаешь, это не случайно? — Антон поднял голову. — Я ничего не думаю. — Арсений поцеловал его в лоб. — Просто будь осторожен. Хорошо? — Хорошо. — Антон снова уткнулся в его плечо. — Но он правда помог мне. Я испугался — дверь заперта, я не мог выйти... А он был там. Успокоил. Рассказал историю. Я ему благодарен. — Я тоже, — сказал Арсений. — За то, что он помог тебе. Но это не значит, что я ему доверяю. Антон вздохнул. — Ты никому не доверяешь. — Я доверяю тебе. Серёже. Диме. Тётушке. Этого достаточно. — А Павлу? — Павлу — пока нет. --- Три дня спустя Павел снова стоял в кабинете на Фонтанке. За окном шёл снег — первый в этом году. Крупные белые хлопья падали на чёрную воду канала, на голые ветви деревьев, на чугунную ограду. В кабинете было тепло, даже жарко — камин топили вовсю. Пахло коньяком и ванилью. Викентий сидел в своём кресле, вытянув ноги к огню. На столике перед ним лежала копия отчёта Позова — та самая, которую Павел достал несколько дней назад. Рядом стоял бокал коньяка. — Ты хорошо поработал, — сказал Викентий. — Отчёт очень ценный. Позов продвинулся дальше, чем я предполагал. Но это не важно. — Он помолчал. — Настало время для следующего шага. — Какого шага? Викентий откинулся на спинку кресла. Его лицо было спокойным — как у игрока, который знает, что выиграл партию. — Я готовлю покушение. Павел замер. — На Попова. Но мы не будем его убивать — пока. Сначала нам нужна его кровь. Кровь «ключевого» альфы. Без неё Помолвку не разорвать. Без неё Антон никогда не будет свободен. — Он отпил коньяк. — Мы раним его. Тяжело, но не смертельно. Заберём кровь. Помолвка будет расторгнута. Антон станет свободен. А потом... потом он будет твоим. — Я не хочу крови, — сказал Павел. Его голос был хриплым. — Понимаю. — Викентий кивнул. — Ты хороший человек, Павел. Ты не хочешь никому зла. Но подумай: разве Попов — не зло? Разве он не заставляет Антона страдать? Ты видел его — он запаниковал из-за закрытой двери. А Попов где был? В Сенате. Как всегда. Он не знает о его страхах. Он не знает его так, как знаешь ты. Павел молчал. — Ты не будешь марать руки, — продолжал Викентий. — Ты просто не будешь мешать. Всё сделают мои люди. Твоя задача — быть рядом с Антоном, когда это случится. Утешить его. Поддержать. Показать ему, что есть кто-то, кто всегда рядом. Кто никогда не оставит. — Он подался вперёд. — Разве не этого ты хочешь? Павел смотрел на огонь. В голове крутились обрывки дня: Антон на полу, дрожащий, испуганный. Его рука в его руке. «Вы хороший человек, Павел». И брошь. И замок. И смех. — Хорошо, — сказал он. — Я... я согласен. Викентий улыбнулся. Той самой улыбкой, которая никогда не затрагивала его глаз. — Я знал, что ты примешь правильное решение. --- Квартира на Литейном встретила Павла тишиной. Прохор уже спал. В камине догорали угли — тусклые, красные, как засыпающие глаза. Павел не стал зажигать свечи. Он сел в кресло и уставился в темноту. «Я согласился. Теперь я соучастник. Покушение. Кровь. Если что-то пойдёт не так — Арсений умрёт. Антон никогда не простит. Но если всё получится... он будет свободен. И я буду рядом. Я смогу быть с ним». Он закрыл глаза и увидел Антона. Не того, дрожащего на полу, — другого, светлого, теплого. Улыбающегося только ему. В его голове звучала одна единственная фраза, произнесённая так горячо любимым голосом: «Вы хороший человек, Павел». «Я хороший человек. Я делаю это ради тебя. Ты поймёшь. Когда-нибудь — поймёшь». Он открыл глаза. За окном горел фонарь. Жёлтый свет падал на стену косым прямоугольником. «Обратной дороги нет». --- Конец главы 74