Ave, Хозяин!

      «Не бойся, сегодня они к тебе не притронутся» – ворчу интонацией Калеба, выползая из рощи. А завтра, значит, всё повторится? И что прикажешь мне делать? Постоянно таскать с собой набор паломника, чтобы не стать обедом для голодной своры бесов?              У выхода из парка торможу. Калеб стоит у скамейки с родителями девочки, показывает им удостоверение. Мать прижимает девочку к себе, периодически вставляет резкие фразочки, и Калеб её терпеливо слушает.       Прохожу мимо. Сердце начинает стучать быстрее. Голову не поворачиваю, но краем глаза всё равно на него смотрю. Уверен, он тоже прибегает к этому приёмчику.              — Алекс, — зовёт он и я замираю, как вкопанный.              Оборачиваюсь. Он показывает на свою грудь, а потом красноречиво кивает на мою. Опускаю взгляд и понимаю, что всё плохо. Я палюсь по всем фронтам. На моей одежде следы крови Холдена. Надо сваливать да побыстрее. Мимо меня проходит семейная парочка. Быстро присаживаюсь на корточки и делаю вид, что завязываю шнурки, лишь бы сокрыть кровавые пятна.              — Эй, дядя!              Я поднимаю голову, и пацан лет пяти без зазора совести обдаёт меня вишнёвым соком из пластикового стаканчика.              — Ты охренел, мелкий?! — рявкаю, вскакивая на ноги.              — Не благодари, — отвечает он далеко не детским, хриплым голосом и убегает к горке.              Ошарашено провожаю его взглядом, зыркаю на свою одежду. Красное на красном. Если кто сейчас и посмотрит на меня, то увидит обычного придурка, которого облили соком. Поворачиваюсь к Калебу. Он как бы невзначай косится в мою сторону и всецело отдаётся разговору с родителями девочки.              В ближайшем ларьке покупаю влажные салфетки и пытаюсь оттереться, ловя на себе сочувственные взгляды. Не могу понять, почему Джереми не отбивался? Почему не кричал? Почему закрывался руками и смотрел на меня своим уцелевшим глазом, как на монстра? Даже встать не попытался или хотя бы убежать. Лежал и принимал удар за ударом. Тварь. Знал, за что получает.              Прогуливаюсь по городу в попытках охладить голову. Знала бы мама – надавала бы трындюлей. Стала бы отчитывать, что я шляюсь по городу вместо того, чтобы придерживаться постельного режима и взахлёб давиться чаем. Ненавижу болеть. Ну ничего, завтра сто процентов станет легче. У меня постоянно так – пару дней помучаюсь, а потом уже живее всех живых.              Прохожу мимо дома Джереми. Останавливаюсь. У крыльца ржавеет старая тачка без колёс. Окно в одной из комнат приоткрыто. Занавеска колышется от сквозняка, можно подглянуть.       Оглядываюсь. Никого. Пролезаю во двор и подхожу к окну. Прикладываю ладони к стеклу. Вглядываюсь.              Сразу под окном стоит старый стол, выкрашенный в грязно-жёлтый цвет. Он весь заляпан красками. На нём выстроился в ряд плюшевый зоопарк – зайцы, мишки, обезьяна с барабаном и жираф с криво пришитым глазом. У некоторых даже бантики повязаны. Какая мерзость. Взрослый мужик – и плюшевые игрушки. Это не умиление вызывает, от такого тошнит.              «Смотри, у меня тут мишки есть, поиграем?» – так, небось, и припёздывал.              Отвожу взгляд от стола. Стены обклеены детскими рисунками, на некоторых даже есть корявые подписи, но разобрать их не могу. Одна из картинок в самодельной рамке из картонки и скотча. На полу валяется конструктор. Часть деталей разбросана, часть собрана в неуклюжую башню. На диване лежит плед с покемонами – узнаю Пикачу. Остальное, к сожалению, разобрать не могу – стёкла грязные.              Из любопытства обхожу двор. За домом стоит старенький сарай. Его крыша просела. Видно, что давно не пользовались. Дверь тоже болтается.       Внутри темно и холодно. Свет просачивается сквозь щели в досках и через одно-единственное запыленное окно. Верстак около стены тоже давно покрылся пылью, на гвоздях висят мотки верёвок и ржавые инструменты. На полу валяются пустые мешки, обрывки картона, поношенная одежда и тёмно-коричневый ошейник с медной пряжкой. Вот эта вещичка интересненькая.       Беру его в руки, верчу из стороны в сторону. Как ни странно, но качество хорошее, да и пряжка работает. Сделано на совесть. На внутренней стороне что-то выцарапано, но не могу разобрать, что именно. Хм, материал знакомый, похоже на оленью кожу. В здешних лесах они как бродячие собаки в городе. Интересно, а для кого сделали этот ошейник? Не припоминаю, чтобы у Джереми когда-то была собака. Он же… да ну нет, не стал бы Джереми для детей ошейники делать. А если и стал – значит он конченый урод, и я правильно сделал, что забил его до смерти. Надо было ещё добавить.              Интересно, а что вообще чувствуешь, когда на тебе настоящий ошейник? Как он сидит? Сколько весит? Жмёт или болтается?              Выхожу из сарая во двор и подношу ошейник к шее.              Стыдно? Нет. Страшно? Нет. Очково только если кто-то увидит, подумают, что совсем уж конченый, но вокруг по-прежнему не души.              Подношу ошейник к шее, и оленья кожа достаточно приятно обнимает её. Сидит плотно, не душит, пряжка слегка давит, когда поворачиваю голову, но в общем-то ни боли, ни дискомфорта. Напоминает тесную обувь – терпимо, но чувствуешь. Хочу посмотреть, как это выглядит со стороны.       Достаю телефон, открываю фронтальную камеру. Ой, кучеряшки сбились. Вообще, голову не помешало бы помыть. Так, чёрт с ними, с волосами, меня тут другое интересует. Приподнимаю голову, поворачиваю вправо-влево. Выглядит… симпатично, но чуждо. Хотя по ощущениям сидит так, будто я надел то, что всегда должно было быть на мне.       Олень – жертва. Его убивают, сдирают шкуру, делают из него вещи. Я только что убил человека. Может, теперь моя очередь быть чьей-то добычей?              Бр-р… С чего это я вдруг?..              Нажимаю на дисплей, чтобы сделать снимок и в этот момент телефон начинает вибрировать. Резко дёргаюсь, телефон выскальзывает из пальцев и летит вниз. Успеваю подхватить его в последнюю секунду. Номер неизвестный. У Калеба моего номера нет, Филу я ещё не писал, номера родных знаю наизусть. Нажимаю «ответить» и подношу телефон к уху.              — Алло?              — Алекс? Привет. А ты где? Я стучу, но дверь никто не открывает.              О, это же дядя Ноа!              — Ты приехал?! Почему не предупредил?              — Я с твоими договаривался. Они сказали, ты болеешь и будешь дома.              — Они мне ничего не говорили. Я в центре. Сейчас приеду.              — Давай заберу, всё равно я на машине. Куда подъехать?              Медлю. Смотрю на свою сбитую руку и мельком оглядываю пятна на одежде. Да, наверное, будет лучше, если он заберёт меня, переться в таком виде такое себе удовольствие.              — Сейчас скину метку.              — Жду.              Вешаю трубку и вылажу со двора, попутно ковыряясь в картах. Интернет здесь слабенький, грузится медленно. Здорово, что дядя Ноа приехал. С ним не бывает скучно.       Отправляю ему метку и сворачиваю в проулок. Прохожу мимо мусорных баков и мой взгляд натыкается на небольшой чемоданчик. Лежит на земле, прикрытый картонным обрывком. Похоже на кейс для рисования. Я такие знаю – в нашем городе не купишь, надо или в соседний ехать, или заказывать. Внутри и карандаши, и фломастеры, и краски в маленьких тюбиках. У Норы был такой же. Я ей привозил. Она потом обклеила его наклейками, а через месяц сказала, что передарила кому-то. Мне было до жути обидно. Я же выбирал, искал, копил.       Наклоняюсь. Переворачиваю кейс и замираю, как вкопанный. Звёздочки, бабочки, Эльза из холодного сердца, зверушки… это всё наклейки Норы!              — Нашёл-таки, — раздаётся за спиной.              Резко оборачиваюсь.       Калеб стоит в нескольких шагах от меня и держит набитый мусорный пакет.              — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, глядя то на него, то на пакет.              Он демонстративно приподнимает его и покачивает им в воздухе.              — Избавляюсь от мусора, — говорит он. — Ты же знаешь, я люблю порядок. Кстати, ты, пожалуйста, в следующий раз постарайся на мой пол не блевать. Или хотя бы убирай после себя.              Он ставит пакет рядом с баками, вытирает руки и подходит ко мне. Очень надеюсь, что внутри не расчленённый Джереми.              — Нет, — Калеб смеётся. — Только его одежда.              Цокаю, закатывая глаза:              — Ты бы не мог перестать жить в моей голове? Мне казалось, мы договорились.              — Мы не договаривались, — возмущается он и подходит ко мне. — Я всего лишь дал тебе немного вольностей.              Его взгляд задерживается на моей шее, и он ухмыляется.              — Я понимаю, — говорит он, протягивая руку, — тебе в нём удобно, ты о нём подзабыл.              Его пальцы касаются моей шеи, а я, блять, стою, как завороженный. Это ненормально, что мне нравится, когда он прикасается ко мне.       Он подцепляет пряжку, расстёгивает ошейник и снимает его с меня.              — Но у тебя не будет ни одного адекватного ответа, когда дядя Ноа спросит, почему у тебя на шее собачий ошейник. — продолжает он, вертя его в пальцах. —Я подарю тебе другой.              — Не нужен мне от тебя ошейник! — рычу я. — И вообще, это недоразумение, что ты увидел меня с ним. Я просто...              Торможу. Мозг судорожно ищет оправдание и не находит ничего лучше, чем:              — Проверял, как быстро ты прибежишь, если я надену чужой ошейник. Очень быстро, как я погляжу.              Калеб удивлённо моргает, а потом его лицо расплывается в широченной улыбке. Он что, не ожидал от меня подобного ответа? Демон, который пьёт святую воду как компот, удивился моей жалкой провокации?              — Ах ты засранец, — протягивает он. — Проверял, значит, как быстро я прибегу?              Он делает шаг вперёд, а я отступаю к стене, пока не упираюсь в неё спиной.              — И что, прошёл проверку? — спрашивает он, наклоняясь ко мне. — Скорость тебя устроила?              — Не жалуюсь, — вполголоса выдавливаю. — Но мог бы и быстрее.              Калеб тихо смеётся, совсем немного отстраняется от меня, и я вижу, как его взгляд скользит по моим губам, прежде чем снова подняться к глазам.              — Знаешь, Алекс, — медленно говорит он, — я начинаю думать, что ты не просто моя вещь. Ты моя любимая вещь.              — Лестно, — огрызаюсь я, но голос садится на полуслове, потому что его палец ласково гладит мою шею. У меня дыхание перехватывает…              — А тебе не кажется, что ревность – это улица с двусторонним движением? — спрашивает он, поднимая на меня глаза.              — В каком смысле? — настороженно говорю я.              — В прямом. Ты проверял, как быстро я прибегу на чужой ошейник, но что, если я начну проверять, как быстро прибежишь на чужой запах ты?              В недоумении хмурюсь. Калеб довольно лыбится и небрежно продолжает:              — Интересно, как быстро ты появишься в семинарии, если я немного... поиграю с твоим Филом.              — Не смей, — цежу я сквозь зубы.              — О, — Калеб притворно округляет глаза. — А вот и ревность. Ты так переживаешь за своего святошу?              — Я не переживаю за него. Я не хочу, чтобы ты играл с ним.              Пауза. Палец Калеба замирает на моей шее.              — Потому что он тебе нравится? — с интересом уточняет он.              Я смущённо отвожу взгляд и бурчу:              — Нефиг тебе к нему приставать. Он тебя даже не интересует. Ты всего лишь хочешь меня разозлить.              — И у меня получается, — замечает Калеб.              — Получается. Я не хочу, чтобы ты... — замолкаю, потому что смекаю, что вот-вот ляпну то, о чём буду потом жалеть. Как говорится: слово не воробей…              — Чтобы я – что, Алекс? — тихо переспрашивает он.              — Забудь, — бормочу я.              — Чтобы я к нему прикасался? — он наклоняется ближе. — Или чтобы я к кому-то вообще прикасался, Алекс?              Молчу. Смотрю в землю. У меня мотыльки внизу живота принялись жадно пожирать органы.              — О, — снова говорит Калеб, но теперь в его голосе отсутствует насмешка, от чего я тут же перевожу на него взгляд и хмурюсь. — Вот оно что.              — Ничего не «вот оно что»! Не додумывай. Я не хочу, чтобы ты «играл» с ним, потому что переживаю за… за себя, блять! Мне же потом разгребать. Ты его либо убьёшь, либо напугаешь, а я останусь крайним.              — Крайним, — приторно повторяет Калеб.              — Да.              — Ты боишься не за себя, а того, что я буду к нему прикасаться не так, как к тебе. Ты ревнуешь меня, — довольно мурлыкает он. — Не Фила ко мне. Меня. К Филу.              — Не неси чушь.              — Боже, Алекс, — Калеб запрокидывает голову и смеётся.              — Я сказал это, потому что Фил мой друг, и я не хочу, чтобы какой-то демон его трогал. Всё!              — Ну да, конечно, — он перестаёт смеяться и его шёпот касается моего уха: — Оговорочка по Фрейду, малыш. Ты ревнуешь меня к мальчику в рясе, хотя я только подумал о нём. Это самое забавное, что я слышал за последние сто лет.              — Пошёл ты, — цежу сквозь зубы.              — Это приятно, — продолжает он, не обращая внимания на мой тон, а я молчу. Если открою рот – ляпну что-нибудь похуже. — Не трону я твоего Фила, не волнуйся. Я не играю с игрушками других.              Злостно толкаю его плечом и ухожу. Слышу за спиной его искренний смех. Веселись-веселись, пока веселится. Мне вот совсем не до смеха.              Выхожу на перекрёсток к автобусной остановке, сажусь на скамейку, упираюсь локтями в колени и прячу лицо в ладони. Руки всё ещё потряхивает, и я не до конца уверен – это от Джереми или от разговора с Калебом. Самовлюблённый нарцисс, с чего он вообще взял, что я могу ревновать ЕГО к Филиппу?       Чёрт… Плиты моей личности, моей гордости и того, что я считаю «собой», рушатся, потому что, по сути, я не рассматриваю Фила как какой-то потенциальный объект страсти Калеба. Мой мозг, извернувшись в уродливой судороге, выдал кое-что пострашнее, когда Калеб заговорил про «поиграть» и про «чужой запах». Я на считанные секунды представил, что у Калеба появится другой – другая вещь, другой щенок, другой придурок вроде меня, с которым он будет болтать и ласкать шею своими ледяными пальцами. Я представил, что другой человек будет замирать под его взглядом, давясь пьянящим восторгом.              Как так, Алекс? Ну как так?! Ты убил очередного человека и считал себя хозяином положения, а сейчас подыхаешь от эгоистичного страха потерять поводок? Во что ты превратился?..              Интересно, а сколько у Калеба было до меня людей?.. За те сотни лет, что он топчет эту землю? Десятки? Сотни таких же сломленных, запутавшихся придурков, которых он поманил силой и мнимой защитой?              Пф, не думай, Алекс.              Но кто они были? Наверняка кто-то поумнее, покрасивее, покорнее. Или, наоборот, безумнее? Было ли ему с ними интереснее? Или вся моя уникальность – это повторение пройденного материала, очередной круг развлечения для скучающего бессмертного существа?              Алекс. Не думай.              Но как можно не думать, если он выбрал меня?! Почему?! Потому, что я удачно подвернулся под руку в этом Богом забытом городишке? Или из жалости, из скуки?              От этих мыслей воротит. Теперь я чувствую себя использованной игрушкой, которую крутят в руках, решая, выбросить в мусорный бак к вещам Джереми или ещё немного подержать на полке. Чёрт… Это, оказывается, неприятно. Мне действительно хочется, чтобы он выбрал меня…              Твою мать, это что, тщеславие?! Жалкое, убогое тщеславие мальчишки, которому недодали внимания?              «Посмотрите на меня, я такой уникальный, меня травит сам чёрт!» – так, что ли, это работает в моей тупой башке?!              Жесть, я реально тешу своё эго тем, что стал фаворитом у монстра, даже, чтоб его, горжусь. Ему ведь глубоко насрать на людей. Моего Фила, вот, к примеру, он презирает. А со мной – играет, и я, как последняя сука, радуюсь, что эта тварь выделила меня из толпы!       Но ведь… это правда тешит самолюбие. Непокорная тварь превращается в пластилин в твоих руках, стоит только намекнуть, что ты выбираешь не его. Или, быть может, это я непокорная тварь в его руках?..       Говорят же, что тщеславие – любимый грех демонов. Им даже делать ничего не надо. Достаточно подойти к такому закомплексованному придурку, как я, погладить пальцем по шее и сказать, что он особенный. И всё – я сам готов подставить шею под любой его ошейник, лишь бы знать, что я у него один такой, что я лучший. Подсадил меня на иглу собственной исключительности, а я и рад колоться.              Би-би-и-п!              Громкий автомобильный гудок разрывает барабанные перепонки. К обочине притирается пикап дяди Ноа. Дверь распахивается, и он выходит из машины, хмуря густые брови и раскрывая лапища для объятий:              — Алекс! Ну и вид у тебя, племяш. Выглядишь так, будто тебя черти по роще гоняли.              Он сгребает меня в охапку и прижимает к себе.              — Привет, — выдавливаю из себя, пока он хлопает меня по спине. — Тоже рад тебя видеть.              — Дай посмотрю на тебя, — он отстраняет меня на расстояние вытянутых рук, осматривает с головы до ног. — Ты что, ещё вымахал? Ты же ниже был!              — Не ниже, — ухмыляюсь я.              — Похорошел, чертяка. Девушки, небось, прохода не дают?              — Ага, целая очередь, — фыркаю я. — Записываются за месяц.              Он прищуривается:              — Что с твоей одеждой?              — Да, — безразлично отмахиваюсь, вскидывая руку. — Спиногрыз в парке соком облил.              Он морщится и хлопает меня по плечу:              — Не повезло, хрен отстираешь. Ладно, запрыгивай, замочим в холодной воде, чтоб маман твоя не ругалась. Я тебя ещё по-своему лечить сейчас буду, только родителям – ни слова.              — Что же это у тебя за такие методы лечения, что даже предкам знать нельзя?              — Увидишь. — он подмигивает и открывает водительскую дверь. — Садись вперёд.              Плюхаюсь в машину и тут же оборачиваюсь от чужого присутствия. На заднем сиденье сидит молодой доберман, мощный, с купированными ушами и блестящей шерстью. Смотрит на меня убийственным взглядом и даже хвостом не виляет.              — Ничего себе! Твой?              — Мой, — дядя Ноа захлопывает дверь. — Зовут Цезарь. Почти два года. Красавец, да?              — Красавец, — соглашаюсь я.              — Он совсем не дружелюбный, — дядя Ноа поворачивает ключ зажигания, мотор оживает. — Надрессирован жёстко, слушает только меня. Никого другого к себе не подпускает, так что ты, это, не вздумай его гладить. Руку отхватит, я не шучу.              Поглядываю на Цезаря в окно заднего вида. Сидит себе смирно, только ноздри чуть подрагивают. Нюхает меня, видать.              — Зачем тебе такой?              — Для охоты, — дядя Ноа выруливает на дорогу. — У этого парня с кабанами разговор короткий. Я его с трёх месяцев растил как надо.              — Как надо – это как?              — Сырым мясом кормил, с кровью. И дисциплина – железная. Никаких поблажек, никаких сюсюканий. Он знает, кто хозяин, и знает, что хозяин – это всё. — он на секунду отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня. — Собаке нужен хозяин, Алекс. Иначе она сходит с ума.              Я молчу.              — Цезарь входит в раж и не отпускает, пока я не дам команду. Но если я говорю «фу» – он замирает, даже если с пасти кровь капает. Вот что такое настоящая дрессировка.              Я снова оборачиваюсь на пса. Жуть какая.              — Два года, а такая зверюка.              — Почти два, — кивает дядя Ноа. — Совсем ещё молодой. Но уже лучше всех, кого я знал. Ты, кстати, чего в том районе делал?              — Да так, — отвожу взгляд в окно. — Прогуливался, забрёл.              — Кажется, где-то там ваша достопримечательность проживает? Как его… Холден. Джереми Холден.              Поворачиваюсь к дяде. Он спокойно смотрит на дорогу, крутит руль. Услышать подобное от Калеба в порядке вещей, но от Ноа?              — В смысле – достопримечательность?              — Он же того, чудик местный. Слабоумный. Ты разве не знал?              — Не знал, — сипло говорю я. — Я его так... видел пару раз около парка.              — Ну да, ну да. — дядя Ноа снова кивает. — Он после смерти матери совсем один остался, вот и начал бродить. А так-то она его, царствие небесное, лет до тридцати за руку водила. Он как дитя пятилетнее. Говорят, развитием так и не вышел.              Молчу. В голове белый шум. Пальцы вцепляются в край сиденья.              — Погоди, — выдавливаю я. — То есть он... он вообще не понимает, что делает?              — В смысле?              — Я от многих слышал, он к детям пристаёт…              Дядя Ноа поворачивается ко мне и смотрит так, будто я сморозил несусветную глупость.              — Кто?! Джереми? К детям?! — он смеётся. — Да он сам ребёнок! Он игрушки свои постоянно раздаривает, вот малышня к нему и бежит, а родители потом полицию вызывают, потому что видят взрослого мужика, который играет с их детьми. Думают невесть что. Язык без костей, Алекс, вот и болтают всякое. Джереми обычный дурачок.              Мне дышать становиться трудно. Что ж это, выходит, я убил невиновного?!              — Я не знал, — шёпотом говорю я.              — Не мудрено. Ты с ним, наверное, толком и не пересекался. Он же всё время дома сидел, пока мать жива была, а как один остался, так и начал бродить.              Смотрю на свои руки и отказываюсь верить в услышанное. Дядя Ноа ненадолго замолкает, а потом тише и серьёзнее добавляет:              — Я ж его искал, когда Нору...              Он не договаривает. Я поднимаю голову.              — Джереми был свидетелем по делу Норы, — говорит дядя Ноа. — Он что-то видел в лесу в тот день. Он туда часто ходил, у него там схроны всякие были, шалаши, тайники – он любил такое. Полиция его допрашивала, но всерьёз его никто не воспринял, потому что он полоумный.              Дядя Ноа хмурится, а у меня даже слов подходящих нет, чтобы прокомментировать.              — Они сказали, что показания недееспособного к делу не пришьёшь и слушать бредни дурачка никто не будет.              Я закрываю глаза. Он мог привести меня к убийце…              — Я пытался с ним поговорить после того, как дело закрыли, — продолжает дядя, не замечая моего состояния. — Думал, может, мне расскажет то, что полиции не сказал. Недееспособный-то он недееспособный, а память у таких людей бывает цепкая.              — И что он, рассказал?.. — сиплю я.              — Молчал, как рыба. — он вздыхает. — Я к нему и так, и эдак, и конфеты ему носил, и игрушки. Он только улыбался и головой мотал. Может, забыл. Может, не понял, чего я от него хочу.              Он замолкает. Я тоже молчу. В ушах звенит.              Блять…       Блять.       БЛЯТЬ!              Джереми был свидетелем, он видел, кто убил мою Нору, и он мог бы помочь!       Бля-я-ять, я размозжил его бошку о камень…              Машина тормозит у нашего дома. Дядя Ноа глушит мотор, и в салоне повисает тишина. Я по-прежнему не двигаюсь, втыкая в окно.              — Эй, — дядя Ноа трогает меня за плечо. — Ты уснул, что ли?              — Нет. — я отстёгиваю ремень.              Вылезаю из машины и вздыхаю.       Свора Калеба продолжает караулить мой дом по периметру и сейчас их больше, чем утром. Маленький гавнюк, притворявшийся Норой, чуть подаётся вперёд, но тут же замирает, будто его одёрнули за шкирку. Бесы начинают расходиться в стороны, освобождая дорогу, словно я почётный гость на пиру, которому пока что нельзя мешать.              — Ты чего встал? — дядя Ноа обходит машину, открывает заднюю дверь, берёт Цезаря за поводок. Пёс спрыгивает на землю, встряхивается и тут же, как и я, замирает.              Шерсть на загривке поднимается дыбом. Из груди вырывается утробный рык, он скалится и тянет поводок.              — Цезарь, фу! — дядя Ноа одёргивает поводок. — Ты чего?! Кого ты там увидел?              Рык пса становится громче. Бесы переглядываются, и я вижу, как их оскалы кривятся в усмешке.              — Да что с ним? — дядя Ноа косится на меня. — Никого же нет. Может, зверь какой? Или кошка?              — Может. Он ведь у тебя охотничий.              Дядя Ноа бессвязно ворчит, настойчиво уводя Цезаря к дому, а тот нехотя подчиняется, продолжая коситься на силуэты у забора. Его рык затихает только у крыльца.       Открываю дверь, снимаю куртку и сразу тыкаю руки в карманы, стараясь спрятать разбитые костяшки. Дядя Ноа стаскивает дублёнку, вешает её на крючок, пристёгивает поводок Цезаря к ножке вешалки. Пёс ложится и пристально следит за дверью.              — Так-с, — дядя Ноа потирает руки, — где тут у вас рюмки? Как и обещал, буду лечить.              — На кухне, — отвечаю, наблюдая за ним.              Он лезет в рюкзак и достаёт бутылку. Уверен, это настойка с перцем, он такое любит и у него неплохой запас.              — Тащи сюда, — говорит он, поглядывая на меня из-подо лба.              Иду на кухню, достаю рюмки для гостей, приношу в гостиную и ставлю на журнальный столик. Дядя Ноа заполняет их янтарной жидкостью.              — Давай, — говорит он. — За твоё здоровье.              Я беру рюмку, смотрю на неё и пить совсем не хочу, но мой отказ дядя Ноа воспримет за невежество.              — Ты чего такой? — он хмурится. — На тебе лица нет.              — Температура, — вру я. — До сих пор не спала.              — Это мы сейчас поправим.              Я подношу рюмку к губам, задерживаю дыхание и быстро опрокидываю жгучую жидкость. Хрен с ним, с моим здоровьем. Пью за упокой души раба Божьего Джереми, которого я убил.       Водка обжигает горло. Перец дерёт язык. Закусываю губу и ставлю рюмку на стол.              — Молодец, — дядя Ноа одобрительно лыбится. — Сейчас согреешься. Может, ещё одну?              — Нет. Хватит.              Он со вздохом садится на табурет и вытягивает ноги.              — Ты, кстати, где спать будешь? — спрашиваю, чтобы сменить тему. — На диване, как раньше?              — Ага. Он у вас большой, удобный. Я там всегда как убитый сплю.              — Хорошо. — отхожу от стола, стараясь не встречаться с ним глазами. — Я... я, наверное, пойду лягу. Что-то мне нехорошо.              — Давай-давай, — он машет рукой. — Отлёживайся. Я тут сам разберусь, чай сделаю, перекушу чего-нибудь.              — Чистое постельное у родителей в комнате.              — Да я уж подожду их возвращения, а то твоя мать, дай Бог ей здоровья, верещать начнёт, если я вдруг возьму что-то не то.              — Эт точно. Оскорбится, что гость, а взял старое тряпьё. Ещё сервиз чайный достанет и гостевые тапки. У неё в шкафу там целая коллекция.              Он смеётся под нос, а я спешу ретироваться. Возвращаюсь к себе, падаю на кровать лицом в подушку и хочу заорать. Я отнял у себя последний шанс найти того, кто убил Нору. Уничтожил человека, который не сделал мне ничего плохого. Который вообще никому ничего плохого не сделал!       Пуще упираюсь лицом в подушку, сминая пальцами наволочку, и жду, когда этот долбаный мир вокруг меня треснет и провалится в тартарары. Изнутри распирает удушливый крик.              Блять. Блять. Блять.              В голове прокручивается одна и та же сцена: грязное окно, заляпанный красками жёлтый стол и плюшевый зоопарк. Как легко всё сошлось в моей больной башке. Напридумывал себе монстра, разрисовал чудовище во всех красках, чтобы оправдать то остервенение, с которым вбивал его голову в грязь. А на деле, получается, никакого монстра и не было? Был испуганный пятилетний ребёнок, запертый в теле взрослого мужика, который закрывался руками и смотрел на меня своим единственным уцелевшим глазом. Забавно, что внутри ничего не воротит.       Мне должно быть жаль его? Наверное. Нормальному человеку стало бы плохо, нормального бы вывернуло на ковёр от осознания, что он забил до смерти невиновного дурачка, а меня гложет только то, что он, блять, молчал два года! Если бы я не орал, как сумасшедший, если бы не швырял его, а схватил за грудки и заставил говорить – он бы раскололся? Дядя Ноа прав, у таких ведь память цепкая. Он точно запомнил тот день в лесу, запомнил лицо того, кто увёл мою сестру. Этот дебил держал в своей недоразвитой башке единственную зацепку, которая так мне была нужна, а я сжёг мост, который вёл меня к настоящему убийце Норы! Из-за собственной тупости, из-за сплетен и желания почесать кулаки я закопал правду и лишил Нору правосудия.       От бессилия хочется выть. Разменял жизнь убийцы моей сестры на жизнь безобидного полоумного, который удачно подвернулся под руку.              Переворачиваюсь на спину и хмурюсь в потолок.              Сукин ты сын, Калеб. Ты ведь и это знал, не так ли? Древний ты кусок дерьма. Стоял в сторонке и с причмокиванием наблюдал, как я превращаю дебила в фарш? О, да, ты, непременно, веселился, глядя, как я уничтожаю своего единственного свидетеля.              За дверью раздаётся тяжёлый шаг дяди Ноа, звяканье посуды на кухне и предупреждающее ворчание добермана в коридоре. С удовольствием бы вышел обратно, посидел там за столом, слушая байки дядюшки, да вот что-то желание совсем пропало. Видимо, тот Алекс, который попивал чаёк и слушался маму, действительно сдох.              В комнате становится душно. Открываю окно.       Каким же сказочным долбоёбом я оказался. С Риверсом чувствовал себя судьёй, палачом, грёбаным мстителем, который выжигает заразу с лица земли. Шёл к нему с холодной уверенностью, что творю благое дело, но сейчас…              У-уф…              Выдыхаю и сажусь на кровать, обхватывая голову руками.       Тупорылое животное, которому швырнули кость, а оно и радо было бы за ней броситься со скалы. Моя спесь, блять, и гроша выеденного не стоит. Считал себя самым умным, строил из себя аналитика, выслеживал, сопоставлял факты… и что в итоге?! Наплевал на слежку, поленился перепроверить слухи и не докопался до сути. Поддался первому же импульсу.              А нахер я вообще сейчас пытаюсь себя оправдать? Да любой человек на моём месте подумал бы то же самое! Любой, кто взглянул бы на этого горбатого бугая, ошивающегося у детских площадок, без раздумий клеймил бы его грёбаным педофилом! Общество само сделало из него монстра, я всего лишь поверил коллективному разуму!              А-м… Мда.       Горький привкус собственной тупости никуда не девается. Доверился демону, пошёл на поводу у твари, которая кормится человеческим дерьмом, и в итоге сам сожрал это дерьмо с лопаты. Блять, это ж, получается, теперь на моей душе не благородная кровь возмездия, а мазня моего долбоебизма. Я официально вляпался по самые уши, и этот грешок отмыть точно не получится. Что мне сказать Господу нашему, когда я предстану пред судом? Если того замочил, потому что он уёбок, который заслужил, то этого превратил в фарш за тупые глаза?              Да ты в отчаянии, Алекс. Надо же. А с каких пор тебя ебёт, что там Боженька о тебе подумает? Он свою работёнку ещё хуже тебя выполняет, не ему судить.       Вытаскиваю из кармана телефон. Листаю контакты в поисках номера Фила. Мой правильный, надёжный святоша, мир которого делится на чёрное и белое. Сидит сейчас на своих занудных лекциях и слушает, небось, про спасение души. Про мою вряд ли там что-то есть, мою уже пора отпевать.              Несколько раз пишу и стираю сообщения, подбирая слова, чтобы это не выглядело как предсмертная записка. В итоге, наплевав на гордость, быстро набиваю текст, пока не передумал:              «Фил, привет. Извини, что отвлекаю от пар. Знаю, ты занят, но мне сейчас очень хреново. Если будет время и возможность, набери меня, ладно? Мне хочется услышать твой голос».              Нажимаю «отправить» и кидаю телефон на стол. Сам же падаю на спину, раскинув руки. Интересно, а что будет, когда обнаружат пропажу Джереми? Не свяжут ли его с Риверсом?              Телефон вибрирует. Хватаю его. Звонит Филипп.              — Алло? — слышу его встревоженный голос. — Алекс, что у тебя случилось?              — Привет. — на лице появляется дебильная улыбочка. — Ничего не случилось. Всё нормально.              Слышу его сбивчивое дыхание, и улыбочка расползается шире.              — Ты пишешь, что тебе «очень хреново», просишь позвонить, а теперь включаешь пофигиста? Ты где вообще? Дома?              — Дома, дома, — вытягиваюсь на кровати и чувствую, как жгучая перцовка дяди Ноа начинает греть желудок, добавляя мыслям лёгкости. — Дядя приехал, лечит меня своими методами... Короче, не бери в голову. Живой я.              — Алекс, — его тон становится мягче и мне хочется свернуться калачиком. — Расскажи мне, пожалуйста, что у тебя случилось. Ты себя как чувствуешь? Тело от температуры не ломит?              — Если бы, Филыч, — срывается с губ прежде, чем я успеваю поставить ментальный фильтр. Тяжело вздыхаю, прижимая трубку плотнее к уху. — Если бы дело было в теле. Короче... душа у меня болит, а врачей подходящих по этому профилю я как-то не нажил. Вот ты первый на ум и пришёл. Извини.              В трубке повисает тишина.              — Ну чего ты молчишь? — криво усмехаюсь я. — Скажи честно, святоша, по твоему ведомству есть какие-нибудь экспресс-методы? Там, подорожник к совести приложить или святой водичкой бахнуть, чтоб не жгло так изнутри?              — Перестань паясничать, — злым шёпотом говорит он, и я слышу, как на заднем плане у него скрипит дверь. — Если тебе действительно плохо, не надо закрываться шутками.              Тяжело вздыхаю.              — Мне, Филыч, кажется, что я сделал такую непоправимую, лютую херню, что самому от своей тупости тошно. Твои книжки что-то об этом говорят?              — Они говорят, что нет греха, который нельзя искупить, но не думаю, что ты об этом.              Цокаю.       Мой наивный, чистый мальчик. Мне даже становится стыдно за то, что я его сюда вообще впутываю.              — Алекс, — говорит он, — ты меня слышишь?              — Слышу, слышу.              — Хочешь, я приеду, и ты мне всё расскажешь? Прямо сейчас сорвусь, сяду на автобус…              — Нет! — испуганно рявкаю в трубку.              Перед глазами моментально всплывает ухмыляющаяся рожа Калеба и его вкрадчивый шёпот: «Интересно, как быстро ты появишься в семинарии, если я немного... поиграю с твоим Филом».              Нельзя ему сюда. Нельзя к моему дому. Калеб и его псы сожрут моего мальчика и даже не подавятся.              — Нет, Фил, не надо, — тише говорю я. — Сиди на парах. Учись хорошо, молись за нас, грешных. Мне просто нужно было услышать твой голос. Я люблю его, он успокаивает.              В трубке снова воцаряется тишина. Я прям вижу, как Фил заливается краской, стоя посреди пустого коридора. Наверняка оглядывается по сторонам, крутит в пальцах свой крестик и подбирает слова, не зная, как реагировать на мою фразочку.              — А-алекс… — стеснительно выдавливает он. Голос у него садится, становится совсем тихим, растерянным и до безумия трогательным. — Ты… ты чего это? Перестань. Ну… что ты такое говоришь…              Он пытается звучать строго, по-взрослому, как и подобает будущему священнику, но у него ни хрена не выходит. В его сбивчивом лепете столько искреннего смущения, что у меня впервые за весь этот проклятый день в грудной клетке ничего не болит. Мотыльки возвращаются обратно в куколки и обглоданные органы перестают кровоточить. Становится тепло.              — Что слышал, Филыч, — ухмыляюсь я, прижимая телефон к уху так сильно, словно пытаюсь стать к нему ещё ближе. — Говорю, как есть. Ты моя панацея для души. Поговорил с тобой – и дышать легче стало.              — Эм… я рад, если так, — Фил тихонько прокашливается, но я прямо слышу, как он несмело улыбается. — Ты так больше не пугай меня, ладно? И если тебе тяжело – звони в любое время. Я всегда отвечу. Даже на лекциях.              — Поймал на слове, — тихо отзываюсь я. — Ладно, беги на свои пары, а то прогуляешь спасение чьей-нибудь заблудшей души. Меня дядя Ноа ждёт.              — Хорошо… Береги себя, Алекс. С Богом.              — Давай, святоша.              Смеясь, вешаю трубку и ещё пару секунд тупо смотрю на потемневший экран. «С Богом» говорит, дурашка.       Переворачиваюсь на бок, закрываю глаза и позволяю себе представить, что ничего не было, что Джереми жив, что Фил всё-таки приедет и мы будем сидеть в моей комнате. Он будет рассказывать мне про свои пары и семинарию, а я буду терпеливо слушать его белиберду.       Было бы здорово…