Ave, Хозяин!

      Час я провтыкал в телефон, и меня засосало в него, как в чёрную дыру. Настойка дяди Ноа медленно, но верно плавила мозги, превращая панику в ленивую апатию. Крепкая хрень оказалась, а с учётом того, что я не пью, мне и рюмки хватило.       Залез в беседу нашей группы. Там висело сотен пять сообщений за эти дни, народ срался из-за предстоящего зачёта, кидал всратые мемы и ныл. Я даже открыл учебник, так сказать, вдохновился. Ирония ситуации была настолько ублюдской, что хотелось ржать – страница открылась прямо на теме «Обстоятельства, исключающие преступность деяния». Ага, щас.        «Превышение мер, необходимых для задержания лица...» – бла-бла-бла.       Моё «задержание» закончилось хрустом чужого черепа. Юрист из меня, конечно, как из Калеба ангел-хранитель. Короче, закрыл я эту макулатуру от греха подальше.              — Алекс! — зычный ор дяди Ноа привёл в чувства. — Вылазь, племяш, тут к тебе делегация привалила!              Менты? Джереми нашли? Или этот древний кусок дерьма решил поиздеваться и заявился прямо в дом?              Впопыхах приглаживаю патлы и выползаю в коридор, натянув самую дежурную мину, на которую был способен. Возле журнального столика высится дядя Ноа, а вот напротив него, испуганно вжав голову в плечи и вцепившись в лямки своего рюкзака, стоит Фил. Мой святоша собственной персоной.       Цезарь на привязи у вешалки сверлит его убийственным взглядом, но не издаёт и рыка. Видимо, даже у этой зверюги не поднялся зуб рычать на человека, от которого за версту несло беззащитным добром.              — Фил?.. — выдавливаю из себя. — Ты... ты как тут вообще?              Дядя Ноа ухмыляется:              — Вежливый парень. Сказал, ты разболелся, вот он и примчал проведать. Я его еле в дом затащил, стоял на крыльце, как неродной.              Фил выглядит так, будто пешком бежал за автобусом.              — Дядь Ноа, — надо их познакомить. — Это Филипп. Мой... друг, он сын отца Феофана. Фил, это дядя Ноа. Главный специалист по карательной медицине.              — Очень приятно, — Фил не сводит с меня круглых от тревоги глаз.              — Ладно, мы это... — я бесцеремонно сгребаю его за плечо и буквально вклиниваюсь между ним и дядей, разворачивая святошу в сторону своей комнаты. — Мы посидим у меня. Там надо… конспекты глянуть, Фил шарит в темке, которую я не знаю.              — Да идите, ради Бога, — благодушно отмахивается дядя Ноа, усаживаясь обратно к столу. — Не буду мешать учёбе.              Хватаю Фила под локоть, тащу к своей комнате и заталкиваю его внутрь. Меня аж потряхивает от смеси дикого страха за него и восторга, что он реально приехал.              — Ты придурок? — прижимаю его спиной к двери, переходя на яростный шёпот. — Я же тебе прямо сказал: не надо сюда ехать! Сиди на парах! Ты понимаешь, что это... что нельзя тебе к моему дому подходить?!              Фил даже не дёргается.              — Ты сказал это не очень убедительно, — тихо отвечает он. — Ты написал, что тебе очень хреново, а потом заговорил про экспресс-методы для совести. Я не мог сидеть и слушать лекцию по литургике, зная, что ты... — он запинается, всматриваясь в моё лицо. — Ты выглядишь ужасно. И от тебя пахнет алкоголем. Что у тебя стряслось?              С глухим стоном отваливаю от него, взъерошив и без того лохматые патлы. Градусы дядиной перцовки приятно отупляют, но осознание, что этот святой человек притащился прямиком в логово, где за забором скалятся бесы Калеба, заставляет мысленно биться головой об стену.              — Чай, кофе? — бурчу я.              — Чай не хочу, а кофе мне нельзя.              Господи, ну что за чудо природы? Стоит, плечи опустил, правильный такой, аж зубы сводит. Кофе ему, блять, нельзя. Сердце, небось, колотится от одной мысли о нарушении режима. Меня даже немного умиление обдало.              Обессиленно плюхаюсь на кровать, раскинув ноги. Фил так и стоит у двери, неловко переминаясь с ноги на ногу, будто его в кабинет к следователю вызвали, а не к другу в комнату.              — Ты чего застыл, как перед исповедью? — криво усмехаюсь, похлопывая ладонью по матрасу. — Давай, проходи, садись.              Фил неловко скидывает с плеч рюкзак, бросает его прямо у входа и шкандыбает вглубь комнаты. Проходя мимо заваленного хламом стола, останавливается и я вижу его недовольство. Он наклоняется, поднимает с пола иконку и бережно ставит её обратно на стол. Поверх конспектов лежит молитвослов. Фил удивлённо приподнимает брови, оборачиваясь ко мне:              — Не думал, что ты...              — Это мамин, — тут же перебиваю. Голос прозвучал грубо, и я поспешил сдать назад, напустив на себя максимально безразличный вид: — Стащил из гостиной интереса ради.              Фил многозначительно улыбается, подходит к кровати и, стараясь не задеть мои вытянутые ноги, садится рядом. В комнате сразу будто бы становится спокойнее. Белый шум, преследовавший меня после разговора с дядей Ноа, понемногу отступает.              — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Фил.              — Зашибись.              Что-то я себя веду не очень прилично…       Выдыхаю. Заваливаюсь спиной к стене, упираясь ладонями в покрывало, и тупо зырю в потолок. Всё думаю, как бы снять эту люстру и протереть на ней пыль.              — На самом деле, не очень, — признаюсь.              Жду занудное «почему», библейские цитаты или советы из разряда «выпей терафлю».              — Расскажешь? — вполголоса спрашивает он.              Продолжаю буравить глазами люстру. По-моему, она на крючке. В принципе, можно притащить стул и протереть так, меньше хлопот.              — Там… — хмурюсь, думая о люстре. — Это… много дерьма разом навалилось. Болезнь эта, сижу дома, пропускаю важные пары, и сны всякие снятся…              — Какие сны? — уточняет он.              — Да всякие, — повторяюсь. А, вообще, нахер надо с этой люстрой возиться. Протру тряпкой, да и нормально. Поворачиваюсь к Филу. — Бред сумасшедшего, короче.              Хотя бред – это когда у тебя за сорок на градуснике и в башке барашки вытанцовывают, а когда ты абсолютно трезв, если не считать глоток перцовки, сидишь на кровати и осознаёшь, что пару часов назад размозжил голову невиновному дурачку – это уже далеко не бред. Это уродливая реальность, от которой никакой панадол не спасёт.              — Ты мне скажи, если совсем прижмёт, — Фил несмело опускает ладонь на покрывало рядом с моей рукой. — Я могу молиться за тебя.              Бля-я-ть… Господи, Боже мой, дай мне сил не заржать.              — Да ты и так молишься, — ухмыляюсь. — Ты же семинарист, Филыч, у тебя это профессиональное, входит в базовый пакет услуг.              Замечаю, что он смотрит на меня до крайности серьёзно.       Ой, а ведь он реально молится. Сидит у себя в келье или где они там, перебирает чётки и шепчет слова за мою грешную шкуру. Походу, его задели мои словечки.              — Фил.              — М?              — Ты когда-нибудь... Ай, ладно. Забудь.              — Что «забудь», Алекс?              — На глупости тянет. Забей.              Фил хмурится. Его пальцы несмело шевелятся по покрывалу и скользят по моим. Захотелось закрыть глаза. Будь же ты немного посмелее, дурачок, я ведь совсем не против.              — Ты странный сегодня, — шёпотом заявляет он.              — Я всегда прибабахнутый, — хрипло отвечаю.              — Сегодня особенно.              Фил приподнимается на локте, нависая надо мной и заглядывая в лицо:              — Что случилось? Давай, выкладывай. Я не хочу вытягивать из тебя каждое слово.              Недовольно жмурюсь. У меня никак не получается прогнать из головы испуганное лицо Джереми, прежде чем я превратил его в кровавое месиво. Забил его, как скотину.              — Ничего, — выдавливаю сквозь зубы. — Устал.              Фил упрямо пожирает меня взглядом. Вижу это из-под приоткрытых век. Выдыхаю и полностью закрываю глаза.              — Я тебе сейчас скажу кое-что, а ты слушай и не перебивай, ладно?              — Ладно.              — Сегодня... короче, до того, как дядя Ноа меня подобрал, я набрёл в городе на один дом. Заглянул в окно, чисто случайно, а там детская комната. Типа… игрушки всякие, машинки, рисунки на стенах. Потом я узнал, что там живёт местный чудик. Больной наглухо, умственно отсталый. Я долгое время был уверен, что он опасен, что он монстр, который к детям лезет. Осудил его по слухам, по его роже дебильной. А сегодня до меня дошло, каким же я был слепым долбоёбом. Он вообще ни при чём. Он был безобидным. А я... я уже ничего не могу исправить. Вообще ни хрена.              Замолкаю, потому что к горлу подступает горький ком перцовки вперемешку с желчью. Фил покорно сидит рядом, честно выполняя обещание не перебивать. Открываю глаза и пялюсь на него.              — Я считал его тварью. Был уверен на все сто. А, как оказалось, я был вообще не прав, и теперь ничего не вернуть назад.              — Почему? — с замиранием сердца спрашивает он.              Потому что я расколол его башку о камень, Фил! Потому что он мёртв, и я в душе не ебу, где будет гнить его труп! И правду знаем только я и один самовлюблённый демон!              — Потому что я успел наговорить про него кучу гадостей множеству людей. — отвечает мой лживый рот. — Разнёс сплетни. И теперь мне... сука… мне так стыдно перед твоим Богом, Фил.              — Перед нашим, — поправляет он.              — Коммунист хренов.              Он усмехается и накрывает ладонью мою руку.              — Ты же не знал, Алекс. Бог простит, не переживай ты так.              — Это меня не оправдывает.              — Не оправдывает, — соглашается мой честный мальчик. — Но ты признал, что ошибся и не стал юлить. Большинство людей на твоём месте до последнего убеждали бы себя, что они правы, чтобы не жрать себя изнутри стыдом.              Господи, Фил... Если бы ты только знал, о какой масштабной «ошибке» идёт речь, ты бы отсюда с криками убежал.              — Ты слишком хорошего мнения обо мне, — глухо отзываюсь на его слова.              — А ты – слишком плохого о себе, — мне в тон отвечает он.              — Давай не будем устраивать теологический диспут, кто из нас прав.              — Давай.              Он ложится рядом, утыкаясь плечом в моё плечо. Его пальцы так и не выпустили мою ладонь.       Снова закрываю глаза, позволяя себе минутную слабость. Хочу раствориться в его тепле, забыть про Калеба, про Джереми, про Риверса, вообще про всё. Я был бы и рад поставить мир на паузу, но мой мозг, сука такая, отказывался отключаться. Из глубин памяти выплыл один старый вопрос.              — Фил, — зову его, не открывая глаз.              — Чего?              — А почему твои родители развелись?              Его пальцы мгновенно напрягаются. Подглядываю. Фил отвёл взгляд сторону и сейчас на его щеках проступает неловкая краска. Да блять, что ж ты такой ранимый-то?!              — Ты извини, — говорю, — лезу вечно со своими вопросами, но мне жуть как интересно. Священникам же, вроде как, нельзя разводиться по вашим канонам.              Фил упорно молчит. Вижу, как дёргается его кадык. Я уже успел соскучиться по этому зрелищу. Открыл рот, чтобы сказать: «проехали», но Фил шумно выдыхает и начинает тараторить:              — Они развелись, потому что, сколько себя помню, у них был один и тот же спор. Всю жизнь. Отец всегда считал, что на всё воля Божья, что если человек заболел, то так угодно Господу, это испытание греховности, и надо молиться, усердно поститься, а не бегать по больницам. Он всё ещё считает, что нельзя соваться в Промысел со своими мирскими порядками. А мама верит в науку, в доказательную медицину, в то, что человек обязан бороться сам. Она всегда говорила, что Бог дал нам разум и руки именно для того, чтобы мы лечили себя и помогали другим, а не сидели в ожидании чуда.              Вот это дуэт нарисовался. Не мудрено, что они не поладили.              — А ты как считаешь? — спрашиваю.              Фил грустно качает головой, поворачивается ко мне и выдавливает из себя улыбку:              — Я не могу принять ни сторону отца, ни сторону мамы. Я согласен с двумя, и в итоге чувствую себя так, будто завис меж двух берегов – ни туда, ни сюда.              Хмыкаю:              — Шаг вправо, шаг влево – расстрел.              Он хмыкает в ответ:              — Типа того. Для отца я слишком «мирской» и слабоверный, потому что не отрицаю науку, а для мамы – слишком религиозный, раз пошёл в семинарию. Я же смотрю на хирургов, которые оперируют маленьких детей, которые вытаскивают людей с того света после жутких аварий, пашут по двадцать часов без сна, и думаю: это же и есть дар Божий! Настоящее призвание. Как то, что спасает жизни, может быть не от Бога? Я не могу просить Его о чуде и при этом выкидывать лекарства. Это же лицемерие чистой воды. Если Господь дал врачу талант и ум, значит, Он через него и действует здесь, на земле. Он не где-то там, за облаками, отдельно от нас сидит. Он здесь. В руках с катетерами, в таблетках, в реанимациях... Ой…              Он умолкает и виновато улыбается.              — Прости, что-то я разболтался. Загрузил тебя.              — Нет, — тут же отвечаю, крепче сжимая его пальцы. — Не вздумай затыкаться. Говори.              Он же сто процентов подобного никому не рассказывал. Вякнет отцу – тот обвинит в ереси. Откроется маме – она расплачется и начнёт винить себя. Парни из семинарии попросту не поймут.              — Отец твердит: «На всё воля Божья», — повторяет он. — Мама кричит: «Надо лечить». А я стою посреди них и не знаю, что говорить. Почему одно обязательно должно исключать другое? Почему нельзя молиться и одновременно пить таблетки?              Сжимаю его ладонь:              — Ты во всём абсолютно прав, Фил. У тебя здоровая вера.              Он горько улыбается, поджимая губы, и отводит взгляд.              — Мой отец считает иначе.              — Он много чего у тебя считает, — позволяю себе усмешку и припоминаю: — Например, что тебе надо держаться от меня как можно дальше. Ая-яй, Филыч, не слушаешь папочку.              Фил резко приподнимает голову с моего плеча и хмурится, смешно сдвинув брови к переносице:              — Он тебе хоть не грубил, ничего плохого не сказал?              — Нет, — качаю головой, не в силах спрятать улыбку.              — Откуда ты вообще знаешь?..              — Да хорош тебе, тут и гадать не надо. Я же ходячий эталон худшего кошмара для любого священника. Особенно если вспомнить, какой перформанс я у него в церкви устроил. Прибежал, глаза навыкат, и давай с порога втирать про демонов. Как думаешь, часто к нему такие прихожане заваливают? Старик, небось, до сих пор там всё святой водой заливает.              Фил пару секунд буравит меня взглядом, а потом фыркает и звонко смеётся:              — Есть такое. Отец очень консервативный и всё воспринимает буквально, вот прямо дословно. Если в книгах написано «бесы» – значит, это рогатые чудовища с вилами. Если упомянута «одержимость» – надо срочно разматывать кадило и вызывать бригаду экзорцистов. Он вообще не допускает мысли, что человек может спросить просто так, без двойного дна.              — Справедливости ради, у меня-то дно было максимально двойным.              — Я догадался, — Фил вздыхает и возвращает голову на моё плечо. Его волосы приятно щекочут кожу. — Ты без подтекста разговаривать вообще не умеешь. Если тебе реально так приспичило узнать что-то про демонов, спросил бы лучше у меня.              Я аж шею повернул, едва не уткнувшись носом в его макушку.              — А что? — продолжает он. — Мы это проходим. Понятно, что не так глубоко, как мне бы хотелось, но всё же. И, в отличие от отца, я не стану крестить тебя при каждой удобной фразе и брызгать в лицо святой водой. Мне самому это интересно.              Приподнимаю бровь:              — Святоше интересны черти?              — Ну да. Демонология – это огромная часть богословия. Учение о падших ангелах, о природе первородного зла, о границах свободы воли... Это всё на самом деле очень глубоко и жутко, если вдуматься.              Возвращаю взгляд на люстру и зеваю. В голове тут же вырисовывается холёная рожа Калеба с насмешливым прищуром и вкрадчивым шёпотом.              — Ладно, профессор, — заинтересованно поглядываю на Фила. — Раз уж ты у нас такой спец, ответь мне на вопрос. Чисто теоретически.              — Валяй.              — Как адская свора заключает договоры с людьми?              Отец Феофан вроде пытался объяснить, но, уверен, Фил будет честнее.       Он призадумался.              — Если брать каноническое Писание, то никакого юридического «бизнес-контракта» с подписями там, конечно, нет. Это уже более поздняя литература разукрасила. Но там есть понятие завета – то есть добровольного союза. И есть одержимость. Нас учат, что ни один демон, даже самый сильный, не может просто так прийти и забрать душу человека. Без его личного, осознанного согласия – хрен там.              У меня глаза округляются:              — Ты чё это, матюкаться вздумал?! И этими губами ты потом молитвы своему Боженьке нашёптываешь?!              Он слегка ударяет меня в плечо:              — Это из-за тебя! Перенимаю твои повадки.              — Не надо, — улыбаюсь и опрокидываю голову назад. — Так чё там, говоришь? На душе типа стоит заводская защита и она без вариантов принадлежит Богу?              — Типа. Пока сам её не снимешь – ты неприкосновенен.              — А если снял?              — Тогда... а-м-м… Человеку первое время кажется, что он крутой, все дела, поймал удачу за хвост и теперь управляет демоном, пользуясь его силой. На самом деле всё с точности до наоборот – демон потихоньку переламывает волю человека под себя и в какой-то момент нечастный перестаёт вдуплять, где его собственные мысли и желания, а где – воля той твари, которая держит его на поводке.              Тогда, получается, я немножко сильно влип, и ничего хорошего из нашего с Калебом союза не получится.              — А высшие демоны? — интересуюсь дальше. — Всякие там князья, генералы ада... Они по такой же схеме работают или у них свои причуды?              Фил зыркает на меня с нескрываемым любопытством:              — А ты-то откуда таких терминов нахватался?              — Да так... Читал на форумах.              — В интернете полно шизофренического бреда, но если по классической ангелологии, то да. У них есть чёткие чины. Серафимы, херувимы, престолы – они же все были чистейшими существами до своего падения, и когда рухнули вниз, их сила и структура никуда не делись, но извратились, превратившись в абсолютное зло. Они невероятно умны, хитры, обладают колоссальной силой и никогда ничего не делают просто так. У каждого их шага есть глобальная цель.              — И какая у них цель? Повеселиться?              — Зависть, Алекс, — на полном серьёзе отвечает Фил. — Банальная, чёрная зависть.              — Это я слышал от твоего отца. Мол, каждая угробленная человеческая душа – личный плевок в лицо Творцу, чтобы доказать, что Его любимое творение – такое же дерьмо, как и они сами. Но, слушай, Фил, а нахрена высшему демону нянчиться со смертным? Помогать ему, защищать от других тварей, разгребать за ним косяки? Зачем это чистокровному злу?              — Как вариант – потому что ему банально скучно.              — Об этом я тоже что-то читал.              — У некоторых продвинутых богословов есть такая неофициальная теория. Демоны – существа с колоссальным интеллектом, у них осталась память, воля и древняя личность, но они наглухо лишены Божьей благодати. Им нечем заняться. Представь, что ты миллиард лет сидишь в тёмной комнате, а потом вдруг появляется импульсивный человек со своими страстями, грешками и свободой выбора. Он же непредсказуемый! За ним интересно наблюдать, на него прикольно влиять, ломать его, играть с ним. Это как домашний питомец.              Морщусь:              — Эдакая адская гончая для демона?              — Ну да. Ты вот думал, зачем люди заводят агрессивных бойцовских собак? Чтобы тратить время, дрессировать, подчинять своей воле и чувствовать себя хозяином силы. Высшему демону не нужно твоё тупое рабство, ему нужно, чтобы ты подчинился ему добровольно, потому что если ты сам, своими ногами пришёл к нему и выбрал тьму – это его победа над Тем, Кто тебя создал, как ты и сказал.              — Пиздец, — вырывается у меня. — Как они вообще понимают, что надо прийти?              — Имеешь ввиду, как они слышат наш зов?              — Да.              Фил задумчиво промычал и наконец-то свободнее разлёгся на моей кровати. Вот уж темка ему по душе пришлась.              — Когда ты искренне молишься Богу, ты открываешь Ему своё сердце. Ты говоришь – и Он слышит. Но Бог уважает твою свободу, Он никогда не вломится без приглашения, Он будет стоять и ждать, пока ты сам не сделаешь шаг навстречу. А демон... тоже ждёт, но ему на твою свободу плевать с высокой колокольни, он ищет лазейки, слушает твои гнилые намерения. Если ты зовёшь его в моменты дикого гнева, животного страха, удушающей похоти или жажды мести – для него это сорванные с петель ворота, и чем острее твоя ненависть, тем громче для него звучит твой крик.              Задумался так глубоко, что не обратил внимания, как начал грызть собственный ноготь, втыкая в одну точку.              — А ты чего вообще об этом завёл разговор? — спрашивает Фил.              — М? — поворачиваюсь к нему. — Что ты сказал?              — Глубоко роешься, Алекс. Вопросики-то не рядовые.              — Да интересно стало. Ты же сам сказал – спрашивай, вот я и пользуюсь бесплатной консультацией специалиста.              — Спрашивай, конечно, но если тебе реально снятся какие-то кошмары или ты чувствуешь, что в этом доме тебя что-то пугает... короче, если тебе станет совсем страшно – ты мне сразу скажи, ладно?              Хэ, чё-ё?       Губы расползаются в широкой улыбке.              — И что ты сделаешь, Филыч? Ещё разок помолишься?              — Я знаю специальные защитные псалмы и молитвы от бесовских нападок, нас учили. Я помогу, правда.              Тяжело вздыхаю.       Ой-ой-ой, Фил, ты действительно веришь во всю эту чушь и готов переть с крестиком наперевес, защищая меня. Всерьёз намылился бесов псалмами разгонять…              …сказал я, недоделанный экзорцист, который именно так и поступил.              — Слушай, Филыч, а можно ещё немного помучить тебя?              — На здоровье.              — Демоны ревнивы?              Он с подозрением хмурится и, растягивая слова, отвечает:              — Думаю, что да… В Писании сказано, Бог – ревнитель. Он ревнует человека к идолам, к греху, к другим богам. Ревность – это свойство личности, и если демоны – падшие личности, они тоже могут ревновать. Но их ревность извращена.              — Это как?              — Бог ревнует, потому что любит и не хочет, чтобы человек погиб. А демон ревнует, потому что хочет владеть. Это не любовь, а собственничество, желание обладать. Демон хочет, чтобы ты принадлежал только ему, и никому больше.              Я сглатываю. Да, очень в духе Калеба.              — А святая вода? — спрашиваю. — Почему на некоторых демонов она не действует?       — Говоришь так, будто проверял…              Отвожу взгляд.              — Нет, слышал, что есть демоны, которым плевать на освящённые предметы.              — Зависит от ранга. Низшие бесы боятся всего освящённого, но высшие сохранили часть своей прежней природы и не боятся святынь, потому что когда-то сами были святыми. Святая вода для них просто вода, а крест – кусок металла. Чтобы такая тварь среагировала, нужна огромная, искренняя вера того, кто эту святыню использует.              — Понял, — тоже всё объясняет. Значит, с моим уровнем веры я Калебу мало что могу сделать. Кстати… — А демоны могут влюбляться?..              Фил ещё сильнее хмурится и красноречиво молчит с приоткрытым ртом. Клянусь, он только что выговорил букву «ъ».              — Ты задаёшь очень странные вопросы, — ворчит он.              — Ответа не будет? — безразлично спрашиваю.              Он вздыхает:              — Любовь – это дар благодати, самоотдача, желание блага другому. Демоны потеряли эту способность, когда отпали от Бога. Они могут испытывать страсть, одержимость, желание обладать, но не любовь.              Даже как-то обидненько стало. Калеб меня совсем-совсем не любит?.. А можно ли сделать так, чтоб полюбил?..              — Последний вопрос, — опечалено говорю я.              — Давай.              — Можно ли демона высшего ранга подчинить своей воле? Окрутить его, зажать в тиски, заставить служить себе, выполнять приказы, прописать свои условия в договоре? Короче, стать его хозяином?              Фил садится и его лицо становится прямо-таки очень строгим.              — Ты понимаешь, о чём спрашиваешь?              — Понимаю.              — А, по-моему, нет. Ты спрашиваешь, можно ли обратить демона в рабство.              — Ну да, именно это.              Фил качает головой, пристально всматриваясь в мои глаза.              — Обычный человек – труп в таком случае. Демон будет делать вид, что подчиняется, будет играть роль слуги, но на самом деле будет ждать. Когда человек расслабится, когда поверит, что он хозяин – демон заберёт у него всё. Ты не можешь обыграть шулера на его же краплёной колоде. Единственный способ выиграть у дьявола – это вообще отказаться садиться с ним за один стол.              Закрываю глаза и устало провожу ладонями по лицу, надавливая пальцами на веки. Вспоминается хлюпающая под ногами кровь Риверса и мой самоуверенный голос, когда я просил указать на следующего.              — Ты меня немного пугаешь, — тихо говорит Фил. Открываю глаза. — Такое ощущение, что ты знаешь ответы, но хочешь, чтобы я их опроверг.              Отворачиваюсь к окну, а он хватает меня за подбородок и возвращает взгляд на себя:              — С кем ты связался? Хватит юлить, я же не слепой. Говори прямо, что происходит? Тебя ведь не просто кошмары мучают, да? Что ты скрываешь?              — Фил, хорош...              Он растерянно бегает глазами по моему лицу и, сдавшись, отпускает мой подбородок. Его рука медленно опускается.       Чёрт.       Захотелось вывалить на него всё-всё. Рассказать про избушку в лесу, про то, что смерть Риверса – моих рук дело, про размозжённую голову бедного Джереми, про бесов, которые караулят меня под окнами, и про то, как Калеб трахает меня, пока я захлёбываюсь от собственной ненависти и возбуждения.       Насилу прокашливаюсь и выдавливаю из себя:              — Фил, я очень, очень сильно согрешил.              Он молчит. Смотрит на меня, ждёт продолжения, а меня аж корёжит изнутри. Нет, херню учудил, нельзя ему знать              — Я... — поджимаю губы. Надо срочно что-то придумать, соврать, перевести стрелки… — Короче, в последнее время я частенько фантазирую об одном конкретном семинаристе. Грязно фантазируй, Фил.              Надо видеть его лицо в этот момент. Вся его хмурость мгновенно слетает, сменяясь неописуемым ступором. Зрачки расширяются так, что радужки почти не видно, и я понимаю – надо действовать, пока он не затупил окончательно.              Подаюсь вперёд и затыкаю его будущую тираду поцелуем.              Он мгновенно каменеет. Плотно сжатые губы вообще не отвечают, а глаза от шока становятся ещё больше. Чувствую, как его ресницы подрагивают возле моей щеки.       Отстраняюсь буквально на миллиметр и шепчу прямо в губы:              — Глаза закрой, Филыч.              Он слушается беспрекословно и в тот же миг опускает веки. Слегка толкаю его и он валится на матрас.       Перекидываю ногу, усаживаюсь сверху, вжимаясь пахом в его бёдра. До чего же приятно чувствовать, как у него встаёт. Накрываю ладонью его щёку, зарываясь большим пальцем в волосы у виска, и вновь возвращаюсь к его губам, проталкивая язык внутрь.       Фил издаёт сдавленный всхлип и наконец-то впускает меня. Кожа у него огненная, хочется гладить его бесконечно. Ныряю второй рукой под его свитер и млею от сокращающихся мышц под ладонью. Размашисто скольжу по его торсу. Фил в ответ робко касается моих боков, сжимая футболку.              БАМ!              От удара Фил вздрагивает и его глаза панически открываются. Он мгновенно поворачивает голову в сторону окна. Туда точно что-то прилетело, и прилетело что-то тяжёлое.              — Что это?.. — растерянно спрашивает он, пытаясь отстраниться.              Недовольно морщусь, грубо перехватывая его бёдра, чтобы не вздумал уползать.       Суки уродливые, кто бы сомневался. Даже в эти несчастные пять минут не можете оставить меня в покое, надо обязательно всё подосрать.       Кошусь на стекло. Снаружи неестественно быстро мелькает смазанная чёрная тень.              — Не обращай внимания, — жёстко перехватываю Фила за подбородок и с силой разворачиваю его лицо к себе, заставляя смотреть только на меня. — Птица какая-то ударилась. Забей.              И снова впиваюсь в его губы, вышибая из него лишние мысли.       Он податливо повторяет за мной каждое мимолётное движение, ловит мои губы, слепо подаётся навстречу, и я сдаюсь перед душной похотью. Бесстыдно лезу к его соску и подушечкой большого пальца очерчиваю ареолу.              — Как же здорово, что ты не припёрся ко мне в рясе, — шепчу сквозь поцелуй, и в этот же миг одним движением задираю его свитер до самой шеи, полностью оголяя торс. — Я же, блять, в душе не ебу, как раздевать семинаристов. Там же наверняка пуговиц штук сорок, задолбаешься ковырять. Или ты её через голову натягиваешь? В любом случае, я бы точно опозорился и запутался в твоих святых юбках.              Фил давится нервным смешком, а я, пользуясь его секундной заминкой, отрываю свои губы от его рта и спускаюсь ниже. Он провожает меня одурманенным взглядом.       Вжимаюсь поцелуем в его солнечное сплетение. Под губами втягивается его живот, хочу прикусить его рёбра. Позволяю себе маленькое удовольствие облизнуть их, а потом приподнимаюсь выше и припадаю губами к его груди, переходя от пальцев к ласкам ртом. Ловлю губами один сосок, нежно обвожу его кончиком языка, а затем слега втягиваю.       Фил со вздохом откидывает голову назад, утопая затылком в подушке. М-м, если она будет пахнуть его волосами – я ж обкончаюсь нахер.              Наблюдаю за ним из-под ресниц. Его горло вытягивается, кадык дёргается от глотка. Он накрывает лоб тыльной стороной руки и облизывает губы, слегка подряпывая зубами нижнюю. Его накрывает с головой, но он изо всех сил пытается сдерживать рвущиеся наружу звуки. Вторая его рука несмело опускается мне на затылок, осторожно берёт за волосы и удерживает у своей груди, беззвучно умоляя не останавливаться. Ладонь поглаживает мою голову, пока я продолжаю изводит его, переходя языком ко второму соску.       У меня мозг взрывается от осознания, что он так неуверенно, но всё же направляет мои движения. От покорной, но проснувшейся активности меня накрывает такой волной азарта, что сдержаться невозможно. Хочу поиздеваться.              С трудом давлю улыбку, прокладывая влажную дорожку из поцелуев к его пупку. Фил вжимается в кровать, бёдра дёргаются в попытке снова уползти, но я блокирую его своим весом. Глажу его талию, продолжая целовать низ живота, и шепчу:              — Фил, а то, что я сейчас с тобой делаю – это грех?              ...и ощутимо прикусываю кожу.              Он со свистом втягивает воздух и его спина беспомощно выгибается навстречу моим губам. Пальцы на моём затылке сжимаются крепче.       Приподнимаю голову и упираюсь руками в матрас по обе стороны от него.              — Ну? — издевательски ухмыляюсь, глядя на его раскрасневшееся лицо. — Я жду экспертного заключения от без пяти минут батюшки. Грех или как?              Он тяжело сглатывает и на придыхании, едва слышно отвечает:              — Может быть... может, Господь посылает мне испытание...              Я аж бровь выгибаю от такой теологической эквилибристики. Ну надо же так выкрутить, а! Как ему, должно быть, страшно сейчас признать, что ему до безумия хочется заняться со мной сексом.              — То есть, по-твоему, я – твоя персональная розга от Бога? Высший Промысел? — наклоняюсь к нему, опаляя его лицо дыханием. — Хочешь сказать, Боженька сидит и такой: «Филипп, сын мой, держись там, я проверяю твою духовную стойкость через этого ушлёпка с подозрительными наклонностями»? Так, что ли?              Он нервно прыскает. Глаза открываются.              — Ты не ушлёпок.              — Я хуже, Фил. Ты ещё не успел разглядеть всю гниль.              Вновь опускаюсь вниз, одаривая его торс поцелуями и впечатываюсь губами в его кожу у пряжки ремня. Фил резко сжимает пальцы на моём затылке и тянет меня за волосы вверх.              Хе-хе, а мне нравится. Контраст святости и рождённой паникой грубости веселит. Ему стыдно, ему страшно, а тело полностью отдано во власть похоти.              — Алекс... подожди… это… нам нельзя… — бормочет он, теряя остатки самообладания.              Хмурюсь, приподнимаясь над ним.              — С чего бы вдруг?              — Потому что... — он замолкает, судорожно глотая воздух.              На его лице отражается смесь эмоций, которую я сам испытываю с Калебом. Это классическая битва между всем правильным дерьмом, которым его пичкали с пелёнок, и животным желанием, которое прямо сейчас ломает ему рёбра изнутри. Желание побеждает, я вижу.              — Я не уверен, что смогу остановиться, если мы пойдём дальше, — честно признаётся он.              Меня накрывает сладкий триумф.              — А кто тебе сказал, что нам нужно останавливаться?              Резко подтягиваюсь вверх, наваливаюсь на него всем телом, вминая в кровать, и жадно впиваюсь в его губы. У моего святоши срывает тормоза, и он с иступлённым отчаянием отвечает мне, обхватывая мою шею руками и притягивая ближе.              Всё, пиздец. Ёкнуло.              Целую его подбородок, ниже, кусаю за шею, прихватываю зубами нежную кожу, но осторожно, чтобы не оставить на нём лишних следов. Вжимаюсь бёдрами, веду ладонью по рёбрам и схожу с ума – моя футболка задирается и наши горячие животы соприкасаются. В глазах темнеет от желания.              Лихорадочно расстёгиваю его ремень, ебучую пуговицу на брюках, дёргаю молнию вниз и бесцеремонно лезу рукой внутрь. Ладонь ложится на его пах, и я пьянею от осознания – он хочет меня. В подтверждение моих мыслей его бёдра рваным толчком двигаются навстречу моей руке и, судя по тому, как стыдливо и испуганно Фил замирает, это вышло неосознанно.       Да ладно, маленький, не стыдись. Видел бы ты себя сейчас – зацелованный, взъерошенный, до невозможного хорошенький, с этими своими девчачьими ресницами.       По-хозяйски сминаю его член через ткань белья и возвращаюсь к его искусанным губам.              Если бы ты знал, каким я представляю тебя перед сном, лениво массируя свой член…       Из его груди вырывается хриплый стон, который оседает на моём языке, и он невнятно бормочет:              — Алекс, Господи...              — Для тебя могу и Господом побыть, — выдыхаю ему в рот.              — Я никогда... ни с кем...              — Вижу, — порочно ухмыляюсь, слегка втянув его нижнюю губу. — Я очень, очень сильно хочу тебя, Фил. С того самого дня, как впервые увидел тебя на службе.              Запускаю руку под бельё и обхватываю его влажный член. Мой собственный болезненно дёргается в тесных джинсах.       Раздеть бы тебя сейчас догола. Растянуть на этом грёбаном матрасе, связать нахер твоим же поясом и вылизать каждый сантиметр твоей безупречной кожи. Медленно, заставляя тебя умолять. И трахать тебя так долго, пока ты не забудешь имя своего Бога и не начнёшь звать только меня.              БАБАХ!              Дверь в комнату распахивается с оглушительным ударом о стену. Фил в ту же секунду каменеет. Глаза округляются от смертельного ужаса, а лицо за мгновение становится белее простыни.              Тяжело выдыхаю и закрываю глаза.              Блять. Дядя Ноа. У этого старого алкоголика феноменальное чутьё на самые неподходящие моменты в моей жизни.              — Ноа, твою мать, — шиплю я, принципиально не слезая с Фила и даже не оборачиваясь к дверям. — Тебя не учили стучать в дверь?!              — Это не Ноа.              ЁБАНЫЙ В РОТ.              — Я пришёл за тобой, Алекс, — холодно говорит Калеб, но за его фирменной скучающей интонацией вполне себе можно разобрать ярость. — Местная полиция считает, что ты связан с сатанистской атрибутикой, найденной в лесной хижине.