Ave, Хозяин!

      Я слышал много цитат о тьме. Все они красивые, грандиозные, бери и забирай в свой словарь. Но ни одна из них неправдива. Писатели пишут о тьме, пытаясь выразить словами величие своего таланта и играют на чувствах читателей, будто бы те выдающиеся мыслители, которые смогли постигнуть суть, которую автор вкладывал в свои слова.       Пиздёж.       Настоящая тьма отличается от того, что пишут.       Я есть, но меня нет.       Тьма – это отсутствие света. Логично? Логично. А что, если я скажу, что тьма – это отсутствие тебя?       Тело перестаёт подавать сигналы, потому что глаза, твой единственный проводник в реальность, больше не работают. Ты заставляешь себя моргнуть, распахиваешь веки, и они размыкаются до предела. Ты даже чувствуешь, как воздух касается влажной оболочки, да вот картинка совсем не меняется. Экран не прогружается. Мозг пытается переключить канал, но все частоты мертвы.       Самое поганое – осознавать, что твои глаза открыты, что ресницы не слипаются, что зрачки расширены, метаются туда-сюда, готовые впитать хоть фотон, хоть блик, хоть чей-то взгляд, да что-нибудь! Но ни хрена не происходит. Не-а. Вообще ничего. Ты чувствуешь давление мерзкой субстанции на глазные яблоки снаружи, будто кто-то накрыл твоё лицо подушкой, и ни черта не можешь сделать.       Первые минуты – отрицание. Трогаешь лицо, проводишь пальцами по переносице, пытаешься убедиться, что не ослеп, что веки действительно подняты. Касаешься собственного носа и не понимаешь, где он. Нащупываешь инородный тёплый выступ, потому что глаза перестали быть навигатором.       Тебя пожирает паника. Ты осознаёшь, что не знаешь, где верх, а где низ. Гравитация становится подозрительной. Кажется, ты лежишь на спине, но внутреннее ухо начинает врать, и пол уходит из-под ног. Зажмуриваешься, чтобы перезагрузиться, но даже сквозь сомкнутые веки тебя настигает та же самая тьма. Открываешь глаза и не можешь отличить один момент от другого. Всё, в чём ты остаёшься уверенным – ты существуешь. Осталось это только доказать. Но как? Чувствую себя школьником на уроке геометрии, когда тебя просят доказать, что треугольник равнобедренный. Тогда ещё хотелось сказать училке: ты что, сука, не видишь, что он и так равнобедренный? Вот здесь такая же задачка. Я дышу. Я чувствую, что дышу. Я знаю, что дышу. Но я не совсем уверен, что я реально дышу.       Самое страшное происходит, когда привыкаешь. Мозг начинает дорисовывать мир. Чудятся разноцветные пятна, узоры, которые принимаешь за свет, и каждый раз разочаровываешься. Чудится, будто в углах периферии есть движение, но, поворачивая голову, снова находишь чёрную пустоту. Я назвал это галлюцинацией отчаяния. Тебе так хочется увидеть хоть что-то, что твой разум вынужден создавать иллюзии, чтобы спасти тебя от абсолютной потери себя.       Кстати, стук собственного сердца кажется мерзостью. Я боюсь этого ритма. Прислушиваюсь к нему и… фу, почему-то неприятно становится во рту. Будто сердце, ударяя в рёбра, отзывается на языке, неприятно раздражая нёбо. Я не знаю, как это объяснить, это очень странно чувство. Собственное тело становится чужим. Оно издаёт слишком много шума – скрип суставов, ворчание кишок, шум крови, который люди называют морем, когда прикладывают к уху ракушку.       Я знаю, что мои глаза открыты, потому что они болят. Они сохнут. Они – два окна, замурованных снаружи. Я уже говорил, что тьма – это субстанция? Мне кажется, она просочилась в каждую мою дырку – носовые пазухи, приоткрытый рот, ушные раковины, даже, мать её, в задницу. Я боюсь дышать. Раз за разом задерживаю дыхание, потому что меня пугает, что в меня затекает чёрная дрянь. Я проглатываю её, и она, оседая в лёгких, давит на сердце, которое, ударяя о рёбра, снова херачит в моё нёбо.       Тьма – это отсутствие всего. В том числе – надежды. А когда надежды нет, остаётся самое противное чувство – чувство ожидания. А вдруг кто-то зажжёт спичку? Но тогда это всё ещё надежда. А вдруг кто-то придёт и закроет мои глаза навсегда? Как тогда назвать это? Паранойя?..       Я знаю, что где-то там, за чернотой, есть свет, но отсюда, изнутри, я никогда не узнаю, насколько он далеко. Я всматривался во тьму достаточно долго… наверное. Не знаю. Но точно до того момента, пока глаза не перестали различать боль. Кстати, у тьмы нет зрачков, но она смотрит в ответ. У меня только один вопрос:

      Где я?

             — Отче наш…              Похоже на церковный хор.              —…Иже еси на небесех…              Как много голосов. Я знаю один из них…              — …да святится имя Твоё…              Мама.       Зажмуриваюсь. Тру глаза кулаками. Открываю их.       Алтарь. Зажжённые свечи. Большое, деревянное распятие с кровавыми каплями на руках и ногах Христа. Я в церкви. В нашей церкви.       Надо мной низкий каменный свод. Слышу, как где-то недалеко об пол разбиваются капли.       Кап… кап… кап…       Дёргаюсь. Хочу встать. Тело не слушается.       Опускаю взгляд и вижу толстую цепь, обмотанную вокруг моего запястья. Второй конец уходит в темноту, где я не вижу ни стены, ни конца.              — Ты не в церкви.              Резко оборачиваюсь и цепь со звоном натягивается, осаживая меня. Там, в темноте, стоит человек, которого я не вижу.              — Кто ты? — спрашиваю.              Человек делает шаг вперёд. Свет от свечей выхватывает его фигуру. Плечи. Руки. Костюм. Мой отец.              — Пап?..              — Ты не сын мне. Какой из тебя сын? Я надеялся на опору, а получил… что? Кого? Истеричного мальчишку, который бегает к демонам, потому что ему «не хватает любви».              — Пап, я…              — Молчи, — он поднимает руку. — Ты даже не смог защитить сестру. Нора была маленькой. А ты? Ты стоял и смотрел, как её убивают.              У меня перехватывает дыхание.              — Я не… Я не смотрел. Меня там не было. Я не мог…              — Мог. Но сбежал в тот день. Как всегда. Ты трус. Ты всегда боишься, Алекс. Боишься жить. Боишься любить. Боишься дышать без разрешения этого… — он кривится, — этого демона.              Он тает. Я хочу закричать. Хочу сказать ему, что он неправ. Он неправ…       Помню, как било солнце в кухонное окно. Свет был повсюду. Я сидел за столом, крутил в руках собранный рюкзак и слушал, как отец мешает ложкой чай.              — Ты шутишь? — спросил он, не глядя на меня. — Поход? На все выходные?              — Я говорил тебе две недели назад. Мы с ребятами готовились. Карты, палатки, даже маршрут согласовали.              — Отмени.              Я поднял голову. Отец сверлил меня обозлённым взглядом. Эта поза и его выражение лица говорили о том, что его слова не подлежат возражению.              — Почему? — мой голос сорвался на полтона выше. — Я не могу всё время сидеть здесь!              — Потому что мама уезжает в город за продуктами на весь день, а у меня встреча с клиентом. Я вернусь только к вечеру. Нора остаётся одна.              — Но она не маленькая! — я вскочил, чуть не опрокинув стул. — Ей двенадцать! Она может посидеть пару часов! Что с ней случится?              — С ней может случиться всё, что угодно, — отрезал отец. — А ты – старший. Это твоя обязанность.              — Вечно моя обязанность! Почему я для вас нянька, а не сын?!              — Хватит! — рявкнул он. — Ты ещё не дорос, чтобы решать. Пока ты живёшь в моём доме, ты делаешь, что я говорю. Отмени поход. Останешься с сестрой.              Хотелось разбить что-нибудь. Он никогда не слышал меня. Не считался с моим мнением. Мои хотелки всегда были для него глупостью.       В дверях кухни, в пижаме, сонная, с растрёпанными волосами, появилась Нора. Она зевнула, потёрла глаза и уставилась на нас:              — Вы чего орёте?              Я отвернулся, чтобы она не видела моего лица. Ненавидел, когда она видела меня злым.              — Всё нормально, — жёстко сказал отец.              Нора перевела взгляд на меня, потом на рюкзак, который лежал у моих ног.              — Ты уходишь? — спросила она.              Я кивнул, не оборачиваясь:              — В поход. Но… — я сглотнул, — теперь нет. Папа сказал остаться.              Нора подошла ко мне, взяла за руку и повернула к себе:              — Иди.              — Нора, — начал отец, но она перебила его:              — Пап, я уже не маленькая. Я могу посидеть одна. Я позвоню тебе, если что. И я знаю, что делать – не открывать дверь, не говорить по телефону, не подходить к окну. Ты сам меня учил.              Она повернулась ко мне и улыбнулась:              — Иди, Алекс. Ты же давно мечтал об этом походе. Мы ещё погуляем, когда ты вернёшься.              Отец недовольно отвернулся. Нора у нас была принцессой, её слушалась вся семья, её капризам потакали все.       Я наклонился и обнял её:              — Я принесу тебе самые красивые камни. С ручья.              — И шишку, — добавила она, смеясь. — Большую, колючую. Мне как раз поделку надо сделать в школу.              Спойлер: она её так и не сделала.       Ребята смеялись, мы жарили сосиски, переходили ручьи по скользким камням. Я почти забыл про ссору, но на душе неприятно саднило, а в голове то и дело звучал голос отца: «не дорос». Это чувство сродни тому, когда мама говорит, что ты можешь делать, что хочешь, и ты понимаешь, что не имеешь права сделать то, что хотел. С одной стороны – князь приказу не давал, а с другой… Короче, я назло отцу не брал трубку. Хотел, чтобы он знал – я тоже могу капризничать. Вечером второго дня мы вышли из леса к дороге, и первое, что я увидел, – это полицейская машина у нашего дома. Красные и синие огни мелькали сквозь ветки.       На крыльце стоял отец. Он смотрел на меня, и его глаза были красными, пустыми. Я спросил: «Где Нора?» Он не ответил.              Да. Меня там не было. Я не видел, как её убивают. МЕНЯ. ТАМ. НЕ БЫЛО. Потому что я выбрал быть в другом месте.              — Не бойся, сынок.              Поворачиваю голову и вижу маму. Она стоит у алтаря, держит в руках свечу.              — Ты всегда был плохим сыном, — улыбается она. Почему она улыбается, говоря такие ужасные вещи? — Ты думал, я не знаю, что ты делаешь по ночам? Что ты шепчешь, когда закрываешь дверь? Я знаю. Ты не веруешь. Ты притворяешься. Как и во всём остальном. Ты притворяешься хорошим человеком, а сам…              — Мам, пожалуйста…              — Ты считаешь меня слепой? — она подходит ближе. — Ты никогда не был нашей опорой. Ты слабый. Ты падкий на искушения. Ты…              — Пожалуйста, прекрати говорить такие вещи!              Свечи тускнеют. Мама улыбается и исчезает, оставляя после себя дым.              — А вот и ты.              Боже… Я знаю этот голос. Как же давно я его не слышал…       Из темноты выходит мой старый друг. Он сильно изменился, повзрослел, а вот улыбка всё та же.              — Джек…              — Привет, — он ухмыляется. — Давно не виделись. Ты, наверное, думал, что я забыл тебя? Нет. Я всё помню.              Не могу дышать. Такое ощущение, что цепь становится тяжелее.       Джек подходит ближе. Его глаза такие же пустые, как и у мамы с папой.              — Помнишь, как мы сидели на крыше? — спрашивает он. — Ты смотрел на меня. Думал, я не замечаю. Но я всё видел, Алекс. Твои красноречивые взгляды. Твой румянец, когда я обнимал тебя. Ты хотел меня. Ты хотел залезть ко мне в штаны, как какой-то озабоченный кобель.              — Нет, — шепчу я. — Я не…              — Хотел, — смеётся он. — Я же знаю, что ты не видел во мне друга. Ты видел кусок мяса, который можно было бы трахнуть, чтобы утолить свою грязную похоть. Ты думал, я не пойму? Думал, я такой же тупой, как ты? Я умный, Алекс. Я видел, как ты дрочишь на мои фотки.              — Это неправда! — рвусь к нему, но цепь дёргает меня обратно. Боль в запястье пронзает до локтя. — Я никогда не дрочил на твои фотографии, клянусь. Я даже не…              — Правда или нет – неважно, — он наклоняется, заглядывая мне в глаза. — Ты сам считаешь себя извращенцем, который не способен на настоящую любовь. Поэтому ты и пришёл к нему. К этому… монстру. Потому что ты такой же.              Я никогда не хотел Джека. Да, он тот, из-за кого я понял, что не посмотрю ни на одну женщину в мире так, как смотрел на него, но не более того. Я никогда не хотел его так, как Фила, и никогда не любил так, как Калеба.       Где я? Где я, блять?!              — Алекс, ты чего на цепи?..              Поворачиваю голову. Передо мной стоит мой Фил. Он такой… родной.              — Фил… — у меня глаза намокают. — Фил, помоги мне. Я не могу… я не понимаю, где я!              Он собирается протянуть руку, я вижу это, и я хочу протянуть свою в ответ, но он почему-то останавливается. Рука замирает в воздухе. На его прекрасном лице отражается недоверие. Он морщится.              — Ты пал, Алекс. Ты выбрал тьму. Как я могу помочь тебе, если ты сам хочешь быть с ней?              В такой тьме я не хотел быть.              — Нет! Не хочу!              — Ты врёшь, — он качает головой, и по его щеке течёт слеза, а мои глаза высыхают. Как это работает? Плакать ведь хочется мне. — Ты всегда врёшь. Особенно себе. Ты не хочешь быть со мной. Ты хочешь быть с ним. Ты боишься своей тьмы, но ты любишь её. Ты молишься мне, а думаешь о нём.              — Это не так! Дай мне доказать! Я умею любить, Фил.              — Ты уже всё доказал. Ты остался с ним. Ты сам выбрал его, когда стоял у двери. Ты вернулся к нему, зная, что он тебя сломает. Ты не хотел меня. Ты хотел, чтобы я был тем, кого ты выберешь вместо него. Но ты не выбрал. Ты остался.              — Я не остался! — кричу. — Я просто… я не мог уйти! Он угрожал! Он сказал, что убьёт тебя! Он…              — …ничего тебе не сделал, — перебивает Фил. — Он дал тебе выбор. И ты выбрал его. Ты выбрал своего демона, Алекс.              Кидаюсь вперёд, но Фил тут же исчезает. Испаряется, как утренний туман. Я остаюсь один. В церкви. С цепью на руке. С мокрым лицом от слёз.              — Фил… — шепчу я. — Прости меня…              — За что?              На моё плечо опускается рука и я дёргаюсь.              — Нора?! Ты что здесь делаешь?! Ты не можешь быть здесь…              Она обходит меня по кругу и плюхается на пол рядом. Смотрит на цепь, улыбается:              — Теперь ты и правда как пёс. Поиграем?              — Нет, малышка, не сейчас. Это не игра, это…              — Почему ты просишь прощения? — снова спрашивает она, оглядываясь по сторонам. — У кого?              — У Филиппа, он…              — Ты виноват, — говорит она. — Ты знаешь это. Если бы ты остался…              — Я знаю, — опускаю голову. — Я знаю, Нора. Прости меня.              — Ты всегда просишь прощения, но никогда не меняешься. Ты всё такой же трусливый заяц, братик. Ты боишься всего. Даже любви.              Её маленькая рука касается моей щеки. Она холодная… как у мёртвой. Да, точно, она ведь мёртвая.              — Ты не бойся, — шепчет она. — Я уже не злюсь. Там, где я сейчас, очень хорошо. Но тебе туда нельзя. Ты слишком тёмный.              — Малышка…              — Ты любил меня, — говорит она. — По-настоящему любил. Я знаю. Но ты любишь его больше. Того, кто заковал тебя в цепь. Тебе нравится быть его пёсиком больше, чем моим.              — Нет, — качаю головой. — Я не могу… я не хочу любить его.              — Хочешь, — она улыбается, и её лицо начинает искажаться. Глаза становятся чёрными. — Всегда хотел.              — Нет!              — Хочешь, братик.              Её силуэт начинает таять.              — Нет, нет, нет… останься, Нора!              Тянусь к ней, но хватаю только воздух.              — СТОЙ, НОРА, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ, НОРА!              Она исчезает. Я остаюсь один. По щекам течёт слеза.       Не забирайте у меня Нору…       Свечи гаснут одна за другой. Пол уходит из-под ног.       Моё сердце. Тук-тук… ещё бьётся.       Темнота. Мрак. Потёмки. Мгла.       Ничего. Абсолютно ничего.              — Где я?.. — шепчу.              Звук настолько глухой, будто я нахожусь в вакууме или в гробу. Он умирает на моих губах, не успев родиться.       Дёргаюсь. Хочу встать. Не могу. Что-то тянет меня назад. Левая рука. Я поднимаю её, пытаюсь нащупать, что там. Пальцы натыкаются на холодный металл. Ну да, точно. Цепь. Она тоже никуда не исчезла.       Я на полу. На каменном полу. Колени упираются в холод, от которого ломит кости. Пытаюсь встать на ноги и цепь натягивается, не даёт выпрямиться. Я могу только ползать на четвереньках, как животное.              — Эй! — кричу. — Кто-нибудь! Есть тут кто?!              Тишина.       Холодно. Блять, как холодно. Я в трусах. Ни рубашки, ни носков. Голый по пояс, босой. Пол ледяной. Воздух ледяной.       Обхватываю себя руками. Тру плечи. Кожа холодная, как у мертвеца. Как у Норы.              — Здесь есть кто-нибудь?!              Ни звука.       Пытаюсь ползти. Цепь натягивается. Колени скользят по камню, сдирая кожу. Больно. Останавливаюсь. Опускаю руку вниз, к колену. Влажно. Кровь? Или вода? Не вижу. Пробовать на вкус не хочу.       Дрожу. Зубы стучат, не попадая друг на друга.              — А-а-а-алекс… — раздаётся шёпот.              Дёргаюсь.              — А-а-ал-е-екс… — с другой стороны.              Шёпот наслаивается друг на друга. Он негромкий, но его становится много. Точнее, тех, кто шепчет, становится много.              — Кто здесь?..              Голоса говорят о чём-то своём, перебивая друг друга, и я не могу разобрать ни одной фразы целиком.              — …он думал…       — …а она плакала…       — …стоял и смотрел…       — …хотел его…       — …врёт всем…              Зажимаю уши ладонями. Голоса проходят сквозь пальцы. Они внутри меня.              — Заткнитесь! Заткнитесь, блять!              — ПОМОГИТЕ! — человеческий крик.              — Эй! — ору в ответ, поворачиваюсь в сторону звука. — Эй, ты где?              Рвусь ползком в ту сторону и крик повторяется.              — Я слышу тебя! — кричу. — Я здесь, блять! Я рядом!              Цепь натягивается до предела, и меня осаживает назад. Падаю на спину. Боль пронзает плечи. Пытаюсь встать, но цепь не даёт. Вот именно, что НЕ ДАЁТ. Я уверен, я могу ползти вперёд, у меня ещё есть возможность, длины хватает, но мою цепь будто кто-то держит.              — Нет! — ору. — Отпусти меня!              Пытаюсь снова. Встаю на колени, хватаюсь за цепь, тяну её к себе, но тщетно. Она прикована к чему-то, что я не вижу, или к чему-то, что гора-а-аздо сильнее меня.              — Пожалуйста, — шепчу. — Пожалуйста, отпусти…              Крик в темноте повторяется. Теперь он тише, теперь он дальше.              — Не уходи! — кричу взахлёб. — НЕ УХОДИ!              Тишина.              — …никто не придёт. Ты один…       — …кто тебе поможет? Ты сам пришёл сюда…       — …ты хотел этого. Ты сам выбрал…       — …он даже не смог доползти до него. Какой же ты никчёмный…       — …а Пьер мог…              ДА ГДЕ Я, БЛЯТЬ?! ЧТО ЭТО ЗА МЕСТО?! Почему я здесь?..       Надо вспомнить. Я должен вспомнить…              

«Ты сам обещал показать мне, что такое одержимость демона! Я пришёл за ней, я пришёл за твоей любовью, какой бы поганой она ни была! Показывай!»

             О… это… мой голос? Это.. мои слова?..              

«— Ты просишь то, к чему не готов.

      

— Я готов! Показывай!»

             Ах, да… Калеб. Его руки на моей шее. Я всё-таки мёртв?..       Холодно. Боже, как холодно. Мышцы судорогой сводит. Ужас какой…       Сворачиваюсь калачиком, обхватываю себя руками.              — Мне холодно, — шепчу. — Пожалуйста… мне так холодно…              Голоса смеются:              — …смотрите, как он дрожит. Как маленький щенок…       — …он думал, что Ад – это огонь?..       — …никогда не согреешься…              Сжимаю зубы, чтобы они не стучали, но они всё равно бьются друг о др-др-др-дру…       Хочу в туалет.       Блять. Только не это.       Холод давит на мочевой пузырь и желание становится невыносимым. Ну уж нет, под себя я не схожу.       Надо подумать о чём-то другом. О Филе. О его тёплых руках. О мамином супе… плохая идея. Солнце. Да, вот, солнце. Круглое, жёлтое солнышко. Оно греет, оно светит в окно, оно выхватывает пылинки, оно… бля-я-ть, я сейчас уссусь.              — Калеб! — ору, приподнимаясь и удерживая себя на ладонях. — Калеб, пожалуйста! Выпусти меня! Мне нужно в туалет!              — …слышите? Он просится по-маленькому. Как ребёнок…       — …какой позор…              Я выдержу, блять. Я не сдамся.       Где-то должен быть выход. Где-то должен быть кто-то ещё.       Так, давай, Алекс, потихоньку, помалёху.       Ползу вперёд. Голоса следуют за мной:              — …куда он собрался? Он думает, что сможет уйти?       — …он никогда не уйдёт...       — …он будет ползти и ползти, пока не сотрёт колени до костей…       — …и он всё равно никуда не доползёт. Цепь не пустит…              Вот оно что. Понятно.       Останавливаюсь. Сажусь. Голова кружится. Хочу домой.       Закрываю глаза и зажимаю их ладонями, пытаясь отгородиться от окружающего ужаса. Хочу провалиться в сон или исчезнуть. И в туалет хочу. Очень хочу в туалет. Может, я всё же смогу уснуть?       Спи, мой милый засыпай…       Хера се что вспомнил. Не-не, давайте без колыбельных. Что там ещё можно… барашков считать… фу, нет, сразу Риверс в голове. Сейчас бы дядю Ноа сюда с его настойкой.              — …а она сказала ему…       — …нет, ты не прав, он же…       — …я думаю, что это было…       — …зачем он вообще пришёл…       — …смотрите, смотрите, он дрожит…              Да замолчите вы наконец-то!       Мне кажется, даже если я закричу, они не то, чтобы не услышат меня, они попросту не захотят меня слышать. Будут продолжать свой бесконечный разговор, пока я не сойду с ума.       Надо думать. Надо вспоминать, что произошло. Блять, не могу думать. Я знаю, что я делал что-то плохое. Я знаю, что я в чём-то виноват. Но в чём? Почему я здесь?              — Это сон, — шепчу я. — Это просто сон. Я сплю. Я сейчас проснусь.              Голоса смеются:              — …он думает, это сон…       — …какой глупый мальчик…       — …это не сон, дурачок. Это твоя новая реальность…              Мотаю головой.       Нет. Это не может быть реальностью. Это не может быть по-настоящему. Я просто сплю. Я у себя в комнате. Я сейчас открою глаза и увижу потолок, и солнце, и пыль, которая танцует в луче света.              — Это не реально, — говорю я. — Это не может быть реально. Я не здесь. Меня здесь нет.              — …есть, есть…       — …ты здесь, Алекс. Ты здесь навсегда…       — …мы никуда не уйдём, и ты никуда не уйдёшь…              Внезапный порыв ветра отвлекает меня. Что-то пробегает совсем рядом. Дёргаюсь, пытаясь отползти назад:              — Кто там?! — кричу.              Ничего.              — Я видел что-то. Я видел…              — …что ты видел, Алекс?       — …там никого нет. Ты один…              Ледяной порыв вновь проносится мимо. Мурашки пробегают по телу, волосы встают дыбом. Сжимаюсь сильнее, обхватываю себя руками, но ветер нагло выдувает тепло, которое я пытаюсь сохранить.              — Холодно, — шепчу. — Мне так холодно…              Внизу живота снова давит. Сжимаю ноги и напрягаю мышцы, пытаясь сдержаться. Холод усиливает позывы.              — Нет, — стону. — Нет, только не сейчас. Пожалуйста…              Я буду терпеть.       Фил, Фил, Фил… надо думать о тебе. Я знаю, что надо думать о тебе. Ты хороший. Ты успокаиваешь. С тобой всегда легче. Если бы ты сейчас был рядом, ты бы меня обнял и сказал, что всё будет хорошо. Ты бы погладил меня по голове…              — Алекс… — шепчет он. — Алекс, я здесь. Я рядом.              Не может быть.              — Фил? — шепчу. — Ты здесь?              — Да, я с тобой, я рядом.              Голос приближается, и я чувствую тёплое прикосновение к своей щеке. Как же хорошо. Сейчас бы понежится о твою ладонь… Но… почему у тебя тёплые руки? Я помню, что ты всегда мёрзнешь.              — Я так боялся. Мне было так страшно. Я думал, я один тут…              — Ты не один, — шепчет Фил. — Я здесь. Я люблю тебя, Алекс. Я тебя не брошу.              Его руки гладят мои волосы, спускаются к шее. Тёплые. Такие тёплые...       Закрываю глаза, позволяя этому теплу заполнить меня.              — Филыч, я так хочу домой.              — Я тебя заберу, — говорит он. — Я заберу тебя отсюда.              Его пальцы спускаются к моим плечам. Расслабляюсь. Вдыхаю воздух полной грудью и…       Пиздец какой тошнотворный запах! До ужаса знакомый, сладковатый, мерзкий запах! Запах разлагающегося мяса.              Открываю глаза. Нахер я их открываю, Боже… словно это как-то мне поможет.       Пальцы на моей шее становятся липкими и голос Фила неприятно шипит, напоминая старое радио:              — Я буду здесь с тобой до конца, Алекс.              Это… не Фил.       Отталкиваю нечто и рвусь назад:              — Отойди от меня! ОТОЙДИ!              Он смеётся, и смех эхом разлетается вокруг, пробуждая очередное головокружение. Панически ощупываю свою шею. Пальцы скользкие, маслянистые. Пахнет трупом. Я только что позволил этому нечто обнимать меня, гладить, шептать «я люблю тебя», – а на самом деле прижимался к гнилому мясу, которое притворялось человеком! Хуже всего то, что я поверил. Я так отчаянно одинок, что даже вонь разложения показалась мне теплом. Чувствую себя куском дерьма, который никак не может смыться. Прилипший ко дну так крепко, что вода обтекает меня.              — …он даже не знает, что это было…       — …он думал, это его святоша… Ха-ха…       — …тебя будут трогать. Но не так, как ты хочешь…              Что-то ложится на мою лодыжку, и я дёргаю ногой, но пальцы – если это можно назвать пальцами – сжимаются сильнее. Противные, как сырое тесто. Место прикосновения тут же начинает зудеть.              — Убери! — кричу я, бью ногой в темноту, но моя стопа встречает пустоту, а противная рука уже скользит выше по икре.              Вторая рука ложится на плечо сзади, не позволяя мне встать, и сжимает его со всей дури. Я бы сравнил это с мылом, но тут больше по описанию подходит дохлая, вонючая рыба, которую берёшь в руки, чтобы выбросить, а она скользит, и ты не можешь её даже сжать. Гадкие касания продолжаются на рёбрах, на моём обнажённом животе, который я пытаюсь втянуть. Ещё одна рука касается моей щеки, и я отворачиваюсь, но она следует за мной. Проводит по губе и меня тошнит.              — Не трогайте меня!              Вспоминаю отца. Раньше он хватал меня за плечо, когда я делал что-то не так. Его пальцы впивались в мою кожу, оставляя синяки, и он шипел: «Ты позоришь семью». Но его руки были хотя бы сухими и горячими, а эти – холодные и липкие. Хотя послание, по сути, одно и то же: «Ты никто».       Пальцы выползают из тьмы, как черви. Покрывают мои руки, ноги и грудь. Касаются затылка, перебирают волосы, как когда-то перебирала мама. Мерзкое насилие, замаскированное под нежность.              — Пожалуйста… пожалуйста… не надо…              Голос срывается. Мужчины не плачут. Алекс, блять, мужчины не плачут!              — …он дрожит…       —…он боится…       —…а нам точно можно с ним так?..              Пытаюсь отбиваться. Бью руками, пинаюсь, кричу, но их слишком много, и они не дают мне двигаться.              — Пустите! — ору. — Пустите меня, блять!              Прикосновения становятся настойчивее. Окоченелые пальцы проходятся по моей груди, спускаясь ниже.              — Нет! НЕТ! НЕ НАДО!              Руки нажимают на мочевой пузырь, провоцируя позыв. Он становится невыносимым. Мышцы сводит, и я чувствую, как тело предаёт меня.              — Нет! — стону, сжимая ноги. — Я НЕ БУДУ! Я НЕ СДЕЛАЮ ЭТОГО!              — …давай, Алекс, тебе станет легче…       — …ты же хочешь… мы знаем, что ты хочешь…       — …просто расслабься… отпусти себя…              Впиваю ногти в ладони. Слёзы текут по щекам. Может, хоть так жидкости во мне станет поменьше. Скулю, как животное, сворачиваюсь в комок, пытаясь защитить себя.       Какой же я… тупой. Валяюсь, терплю, мучаюсь, а ведь могу просто снять трусы, отползти в сторону и сделать всё, что нужно! Пусть лучше лопнет совесть, чем мочевой пузырь.              — Я идиот, — в голосе проскальзывает горький смешок. — Блять, я реально идиот.              Хватаю цепь и начинаю ползти по ней, с усилием скидывая с себя чужие пальцы.       Я у стены. Протягиваю руку вперёд, касаясь её, и тут же отдёргиваю. Фу, какая дрянь! Она мокрая и склизкая. Даже не хочу представлять, чем она покрыта. От неё исходит такой же запах, что был от того существа, которое притворялось Филом.       Пытаюсь успокоить дыхание. Я должен сделать это. Просто снять трусы и сделать.       Опускаю руку к резинке.              — А?! — что-то хватает меня за запястье.              Чувствую, как их сжимают, а потом нечто похожее на язык лижет мою ладонь с противным причмокиванием.              — ОТЪЕБИСЬ! — ору, вырывая руку. — ОТЪЕБИТЕСЬ ОТ МЕНЯ, БЛЯТЬ!              Рывок. Рука освобождается.       Падаю назад, ударяюсь спиной о камень. Испуганно отползаю.              — Ха-ха-ха! — смеются голоса. — Испугался…              Встаю на четвереньки:              — Руки, блять, убрали от меня! Подождите, суки, вот приду в себя и на хер их вам повыкручиваю!              Голоса затихают.       Стягиваю трусы. Давай, Алекс, быстренько…       ТВОЮ МАТЬ!       Резкая вспышка света ударяет в глаза. Поднимаю руку, пытаясь защититься, и промаргиваюсь.       Я… в аудитории. В колледже. Стою у доски. СТОЮ, БЛЯТЬ, У ДОСКИ. Голый. Трусы валяются рядом. Тёплая струя уже льётся на пол, расплывается лужей у моих ног. И Я НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ.              — Что ты делаешь? — голос преподавателя. Он смотрит на меня с открытым ртом. В его глазах ужас и отвращение.              Не могу ответить. Я застыл. Смотрю на свои ноги, на лужу, на студентов, которые сидят за партами и смотрят на меня.       Смех…              — Посмотрите на него! — кричит мой одногруппник, тыкая в меня пальцем. — Обоссался прямо у доски!              Какой позор…       Хватаю трусы, бегу на хер из аудитории, натягивая их на ходу. Вылетаю за дверь и…       Я снова в аудитории. Точно такой же. Те же парты, те же лица, и преподаватель смотрит на меня с тем же выражением лица. Я снова голый у доски. И снова на полу лужа.              — Что… — выдыхаю.              И они смеются. Снова.       Опять вылетаю за дверь. Снова аудитория. Снова лужа. Снова смех.       Вылетаю за дверь. Аудитория. Смех.       Дверь. Аудитория. Смех.       ДВЕРЬ.АУДИТОРИЯ.СМЕХ.       Я НЕ МОГУ ВЫБРАТЬСЯ.              Повторяю одинаковые действия снова и снова. ДАВАЙ ЖЕ, БЛЯТЬ, ВЫПУСКАЙ МЕНЯ!       Вылетаю в очередной раз и оказываюсь в коридоре. Наконец-то!              Хр-р-р-а-а-гх…              Такое ощущение, что из глотки какого-то мертвеца вырвался хриплый клекот. Оборачиваюсь на звук.              Святые носки…              Голова Риверса неестественно наклонена вбок, шея перерезана, и из неё сочится кровь, которой, блять, быть не должно. Она ручьями стекает по его груди и капает на пол. Кожа вокруг раны посинела, а края разошлись, обнажая красное мясо. Белые глаза, лишённые зрачков, смотрят сквозь меня. Руки висят вдоль тела. Пальцы скрючены. Его ноги волочатся по полу, оставляя кровавые следы.       Тебя ещё не хватало…              Срываюсь с места.       Лечу от него по коридору, а этот гандон оказывается за каждым поворотом и при этом всё ближе ко мне! Куда бы я ни побежал, запах гниющей плоти преследует по пятам. Стоп. Нет. Это не реально. Я убил его. Я знаю. Это невозможно. Но если он здесь, если он хочет до меня добраться…       Я буду драться. Я хочу ударить его, разбить ему лицо, оторвать ему голову. Но вроде как курица без головы тоже бегает. Сколько ей там надо? Полминуты?       Резко торможу. Разворачиваюсь на пятках, вбивая пальцы ног в линолеум. Задыхаюсь от трупного смрада, но пру напролом. Скотина врезается в меня всем весом и синие пальцы с хрустом впиваются мне в плечи, раздирая кожу. Зубы мертвеца щёлкают в паре сантиметров от моего носа, изо рта брызжет зловонная слюна. От отвращения вскипает слепая ярость:              — Да сдохни ты уже! — ору, перехватывая его за гнилую шею.              Бью лбом прямо в его перекошенное лицо. Слышится отчётливый хруст. Его отбрасывает на шаг, но он даже не моргает своими белыми глазами. В ярости вколачиваю правый хук ему в челюсть и удар оказывается настолько сильным, что она теперь безжизненно свисает. Следом наношу серию ударов: локтем в висок, мощный толчок в грудь, а затем с размаху впечатываю его в стену коридора. Несчастная штукатурка летит во все стороны вместе с брызгами тёмной жидкости.       Пиздец… Мои кулаки сбиты, а этот монстр тупо переступает через собственные повреждённые части тела и без единой эмоции на изуродованном лице протягивает ко мне свои скрюченные руки.       Походу, всё же придётся бежать. Ну, была не была. Быстрые ноги пизды не боятся.              Коридоры колледжа мелькают перед глазами. Ступени гремят под ногами, я спотыкаюсь, падаю, встаю и бегу снова. Риверс позади. Слышу его шаркающую походку. Влетаю в первую попавшуюся дверь и оказываюсь в актовом зале. Ряды кресел заполнены людьми и, о, нет, какой ужас… среди них мои мама, папа, Нора, Джек, Филипп, одногруппники. БЛЯТЬ, ВСЕ, КОГО Я ЗНАЮ. Сотни глаз смотрят на меня и молчат.       Замираю посередине сцены. Оглядываюсь. Где выход?! Что происходит?       Свет резко гаснет и на меня направляют яркий прожектор. Слепну, щурюсь, прикрывая глаза рукой. Привыкаю. Вижу перед собой микрофон и кучу камер, направленных на меня.              — Ты убил человека, — раздаётся голос из динамиков. — И не одного. Что ты чувствовал? Ты хотел их убить? Ты получал удовольствие от их смерти?              Растерянно смотрю на толпу. Они ждут. Их глаза горят. Они хотят услышать правду.              — Ты всегда был плохим сыном! — кричит мама.              Она сидит в первом ряду и смотрит на меня с отвращением. Папа рядом. Он качает головой.              — Мы растили тебя, а ты стал монстром, — говорит он.              Нора плачет. Я вижу слёзы на её щеках. Джек ухмыляется.              — Ты хотел меня, — говорит он. — Ты всегда хотел меня. И людей ты убивал, потому что тебя возбуждала кровь.              Фил встаёт. Он смотрит на меня с болью.              — Я верил тебе, — говорит он. — Я думал, ты хороший. Но ты лгал. Ты выбрал тьму. Ты выбрал его.              — Филыч, пожалуйста, только не ты…              — Ты чудовище, Алекс, — цедит он. — Ты всегда был чудовищем.              Толпа начинает скандировать:              — Чудовище! Чудовище! Чудовище!              Отступаю назад. Спотыкаюсь о микрофонную стойку. Падаю на колени. Закрываю уши, но не могу заглушить этот звук:              — Хватит! ХВАТИТ!              Толпа замолкает. Дверь распахивается. В центре прохода стоит Риверс. Живой. Его горло зашито грубыми чёрными нитками. Они стягивают кожу, и я вижу, как при каждом движении нитки натягиваются. Кровь сочится между стежками.              — Ты никогда не сможешь убежать от меня, — шипит он. — Первый труп всегда мучает совесть.              — Убирайся, — шиплю в ответ, а он медленно идёт ко мне.              Поднимается по ступеням на сцену. Его руки тянутся к моей шее, а толпа смеётся, аплодирует. Скандирует:              — Убей его! Убей его! Убей его!              Риверс подходит всё ближе. Его пальцы касаются моей шеи и, клянусь чем угодно, я чувствую нитки на своей глотке, чувствую, как они разрываются и из МОЕГО горла вытекает тёплая струя. Сердце замедляется. Сознание ускользает. Я… ладно. Я сдаюсь. Давай прекратим этот кошмар. Убивай меня. Закрывай счёт.              Лицо Риверса искажается в гримасе страха.       Ты чего это?..       Он отпускает мою шею, пятится назад, летит со ступеней и на жопе отползает к дверям.       Толпа замирает. Они стоят и смотрят в одну точку. Я же сижу, вжавшись в пол. По шее всё ещё бегут фантомные струйки крови, а в ушах стоит гул от проклятий толпы. Почему они все зам…              ГОСПОДИЁБТВОЮМАТЬ.              Вздрагиваю от неожиданного касания со спины.              — Не бойся.              Я знаю этот голос. Я помню его. Это Калеб. Мой Калеб. Тот, который держал меня за руку, тот, который не считает меня чудовищем. Его прикосновение пугающе нежное. Пальцы скользят по моим предплечьям, и меня с лёгкостью ставят на ноги.              — Какой же ты холодный, — говорит он.              Меня обнимают. Его руки смыкаются на моей груди. Вмиг этот ледяной актовый зал, эти пустые глаза родителей и Фил, смотрящий с такой ненавистью, отступают на второй план. Мне становится так тепло, будто я прижался к печи, в которой горит адское пламя.       Не поворачиваюсь. Не могу. Мне стыдно. Он видел, как я здесь скулил, как меня разрывали на части воспоминания и как я оказался таким жалким перед лицом своих же страхов. Стыдно, что он застал меня в театре абсурда.              — Прошла только минута, — шепчет он, склоняясь к моему уху.              — Минута… чего?              — Вечности, — выдыхает он. — Пошла вторая.              Его пальцы резко меняют положение. Одна ладонь ложится на мой подбородок, другая – жёстко, без всякой нежности, на затылок.              — Не переживай, — шепчет он, и этот шёпот – последнее, что я слышу.              Хрусь!              Мир вспыхивает белой молнией и тут же схлопывается. Боль даже не успевает дойти до мозга, потому что я снова проваливаюсь в абсолютную, непроглядную тьму. В этот раз, надеюсь, в тихую, глубокую, принадлежащую только ему.       Очень надеюсь…