Ave, Хозяин!

      Просто… за что?       Я ведь бежал к нему. Спешил. Я считал, что мы… не знаю. На одной стороне? А в итоге он взял и вытер об меня ноги. Размазал по полу, как насекомое.              — И чего ты добился? — спрашиваю. — Потешил ЧСВ? Надеюсь, тебе стало легче. Я ухожу.              В жопу всё. Пусть жрут, пусть рвут – один хрен, лучше сдохнуть, чем быть нелюбимой псиной на поводке.       Упрямо топаю к выходу.              — Стой.              Нет. Хватит с меня.              — Алекс, стой.              Пошёл на хуй.              — Я сказал – стой!              Тянусь к двери и в ту же секунду чужие пальцы больно впиваются в мою талию. Мир переворачивается с ног на голову – пол уходит из-под ног, потолок мелькает размытым пятном, и я падаю на что-то твёрдое. Блять… это его колени.       Сижу, спиной прижатый к его груди. Ноги беспомощно болтаются в паре сантиметров от пола. Руки смыкаются вокруг меня. Одна – поперёк живота, другая перехватывает запястья, прижимая их к моей собственной груди.       Дёргаю плечами, бью локтями назад, а этот придурок в ответ сжимает меня сильнее. Дышать от бессилия становится сложнее.       Пытаюсь вывернуть запястья – бесполезно. Чувствую каждый его палец. Калеб сильнее меня в любом случае. Остаётся только сидеть и слушать, как он дышит мне в затылок. Ненавижу себя. Тело бунтует против его хватки, а грёбаная душа ликует.              — Калеб, отпусти, — голос срывается на сиплый шёпот.              Руки не ослабляют захват. Я могу биться, царапаться, кричать, но какой толк?       Закрываю глаза. Утыкаюсь затылком ему в плечо.       Ну вот, опять. Опять я с ним. Опять на его коленях. И опять не могу уйти. А хочу ли я?..       Он зарывается лицом в мои волосы, возит носом по щеке. У меня мурашки по телу.              — Куда собрался, а? — мурчит он. — Мой маленький, обидчивый Алекс.              Дёргаюсь, а он крепче вдавливает меня в свои бёдра.              — Ты, кажется, что-то попутал, — он хмыкает над моим ухом. — Думаешь, если я выделил тебя из всей биомассы, то превратился в твоего святошу Фила? Буду сюсюкаться, сопли вытирать и терпеть твои детские «я уйду»?              Он резко дёргает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову. Его чёрные глаза – бездна, в которой я тону. Где-то там спряталась синева, которую, кажется, я ещё не скоро увижу…              — Не вздумай меня с ним сравнивать, щенок. Филипп – тряпка, а я – твой единственный смысл существования, понял? Ты – моя вещь, моя собственность, мой личный сорт извращения. И пока ты дышишь – ты будешь дышать только потому, что я позволил.              Он отпускает мои волосы. Ведёт ладонью по моим рёбрам. Молчу.              — Ещё один рывок в сторону двери, и я устрою тебе такое шоу, что просить «останови» ты будешь неделю. Не зли меня, Алекс. То, что я не могу тебе нанести вред в твоей реальности не значит, что я не сделаю тебе больно.              Он… целует меня в макушку.              — Ясно? — шепчет, и я чувствую, как его хватка становится болезненно-собственнической.              — Ясно, — выдавливаю.              Судя по тому, что он расслабляется, притягивая меня к себе, он доволен ответом.              — Вот и славно, — говорит. — Сиди смирно.              Как бы не выблевать остатки собственного самообладания?..       Вздыхаю.       Как я мог подумать, что мы можем существовать душа в душу? Видимо, нам суждено только тело в тело. А я ведь правда надеялся. Ладно, хер с ними, с розовыми соплями. На них надежду я не питал. Но, честно говоря, во что-то стоящее, настоящее, в то, что люди называют любовь, всё равно верил. А, оказывается, нет в Калебе ничего, кроме безразличного холода. И, получается, вся наша «близость» – это совокупление двух кусков мяса, которые трутся друг о друга, чтобы хоть как-то почувствовать жизнь. Да, души в наших отношениях нет. Значит, будем жить тело в тело, пока не сгниём, или пока не сдохну я.       Не могу развидеть, с какой собственнической ненавистью он смотрел, пока я был на полу, будто говорил: «Я могу уничтожить тебя прямо сейчас, но пока не стану. Ты слишком занятно кричишь». Такое ощущение, что между его желанием разорвать меня и безумной любовью расстояние в считанные сантиметры, а я стою одной ногой и там, и тут. Язык мой – враг мой. Я ведь понимал, что он сделает. С опозданием, но понимал.       Я злюсь. Несомненно. Мне больно. Мне обидно. Я разочарован. Но когда он злится, когда он впивается в мою глотку, я ощущаю извращённое удовлетворение, потому что знаю, что задел его, заставил обратить на меня внимание. Творю дичь, но при этом трусь о его ноги, как кот, который выпрашивает порцию сметаны, зная, что от жирной дряни потом будет плохо.       Печально…              — Если я должен сражаться за твоё внимание, — бормочу, понимая, что он всё равно знает о вакханалии в моей башке, — то к чёрту это внимание, Калеб.              Хочу, чтобы он отпустил. Хочу уйти, не оглядываясь. Но при этом если он сейчас уберёт руки – я сдохну внутри. Душевная пустота пугает меня больше, чем пустота в его глазницах. Монстр без души и идиот, который не умеет жить без его когтей на своей коже.       Хех, дерьмовый дуэт.              Калеб вздыхает. Неспешно перебирает мои волосы.       Молчу, задыхаясь от обиды.       Я думал… Слишком много надумал. Он тупо подтвердил, что я мешок с костями, который можно терзать, чтобы проучить. Я как Джереми, над которым чавкает его свора.              — Голодные, — говорит он. Чувствую, как вскидывает подбородок, указывая на стол. — Они как дети. Чуть отпустишь – сразу расползаются, везде суют свои морды. Кстати, для тебя я тоже кое-что приготовил. Ты же не ужинал сегодня?              — Если ты думаешь, что я буду жрать с твоими ручными бесами это… — дёргаю головой в сторону стола, где от Джереми скоро останется чистый скелет, — то ты ошибся. Я не падальщик.              Слышу его смешок. Он слегка сжимает моё бедро, фиксируя меня на месте.              — Ты сказал предкам, что свалил к девке? — голос становится вкрадчивым. — Значит, время есть. Вся ночь в нашем распоряжении. А пока эти твари едят, мы посидим так. Тебе полезно привыкать.              Один из бесов никак не может разгрызть бедренную кость. Всё скулит, суетится. Калеб раздражённо цокает языком:              — Невоспитанное чудище. Никаких правил этикета.              Он отпускает меня, усаживает на стул, подходит к столу и одним движением отрывает кисть Джереми. Бросает её бесу. Тот жадно впивается в плоть и тут же плюхается задницей на заляпанный пол, довольно урча. Кривлюсь, отводя взгляд. Калеб возвращается на место, снова пересаживает меня к себе на колени.              — А сам-то? — спрашиваю, удобнее усаживаясь на нём. — Почему не ешь? Ты же, вроде как, тоже… голодный.              — Не люблю овощи. Мне нравится питаться другим.              Он обхватывает меня за талию, притягивая до невозможности. Глубоко вдыхает, утыкаясь носом мне в шею:              — От тебя несёт Филиппом, — голос теряет всякую игривость, становясь опасно низким. — Слишком много святости. Слишком много чужого запаха.              На моих щеках вспыхивает смущение.              — Мы… мы просто были вместе.              — Я знаю. Я всё знаю.              Поворачиваюсь к нему полубоком:              — Ты не злишься? — спрашиваю шёпотом, глядя на его губы.              Он смотрит на меня с высоты своего превосходства, и я читаю в его взгляде совокупность собственности и тёмной страсти.              — Злюсь. Но что поделать, если наказание тебе нравится больше, чем снисходительность? Ты ведь за этим и пришёл, верно? Чтобы я напомнил тебе, кому ты принадлежишь на самом деле.              В дверном проёме, боязливо цепляясь за косяк, появляется мой бесёнок. Уши у него прижаты, хвост поджат, взгляд мечется между Калебом и кровавым месивом на столе.              — Проходи, — лениво бросает Калеб. — Не будь таким трусом.              Бесёнок неуверенно переступает порог, опасливо косясь на остальную свору. Калеб жестом велит ему подойти.              — Присоединяйся, — командует он.              Бес жалко скулит. Без языка ему нормально не прожевать останки.              — Извини, — он снова усаживает меня на стуле.              Подходит к столу и, словно подачку, отрывает от Джереми кусок мяса с остатками сухожилий и бросает его моему пиздюку. Тот с жадностью впивается в добычу, тут же начиная посасывать кровавую плоть.       Калеб переводит внимание обратно на меня:              — Что ты думаешь о нём? — кивает на беса.              — Надоедливый, но достаточно милый, если не считать того, что он постоянно путается под ногами.              Калеб смеётся:              — А ещё? — возвращается ко мне. Гладит мою щёку.              — Плохо слушается, — продолжаю, не сводя с его лица глаз. — Стоит оставить его без присмотра, как он устраивает беспорядок, а мне потом приходится за ним разгребать весь этот бардак. Комнату всю раздербанил.              Калеб одобрительно мычит. Пальцы застывают на моём подбородке. Сглатываю.              — Продолжай, — шепчет он.              — Меня иногда напрягает… — запинаюсь, потому что его пальцы очерчивают мои губы. Облизываю их, как только рука вновь оказывается на моей щеке. — Ты вроде как отдал его мне. Он мой. Но стоит тебе появиться, как он начинает метаться. Не понимает, к кому тянуться – ко мне или к тебе. И… он ведёт себя странно. Пошляк какой-то. Недавно возился у моей ноги так, будто… извиняюсь за свой французский, но он будто девка, которая клитором тёрлась о мою ногу.              Калеб заливается искренним смехом, откидывая голову назад. Красивый.              — Да, — выдавливает он сквозь смех, — этому извращенцу не хватает любви. Он обожает, когда его ласкают. Он хочет, чтобы его любили, Алекс. Разве это так сложно понять?              Кривлюсь, не в силах скрыть недоумение:              — Это же смешно. Я не собираюсь любить беса. Он же… это же бес! Какие тут могут быть чувства?              Калеб резко замолкает.              — Да ну? — переспрашивает. — И тебя совсем не волнуют его чувства?              Хмурюсь, не понимая, к чему он клонит.              — Да как они могут меня волновать?! Мы же совершенно разные существа! Я – человек, а он – тварь из ада! Я не могу испытывать к нему ничего подобного, это бред!              Свора бесов перестаёт чавкать. Бесёнок замирает с куском плоти во рту, уставившись на меня обиженными глазами. Перевожу взгляд на Калеба. Он смотрит на меня с пугающей серьёзностью, без тени усмешки. И…              О-о-ой блять… До меня доходит.       Нет, Калеб, пожалуйста, не говори, что ты смотришь на меня так же, как я на твоего беса. Пожалуйста, нет. Это слишком больно. Это слишком обидно. Нет. Я не такой же. Я не надоедливый домашний питомец. Я не тварь, от которой ты ждёшь покорности и любви.       Нет…       Калеб, нет…       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Давай без извращённой педагогики!              — Только не говори, что ты выстроил параллель, — на глазах проступают неприятные слёзы.              Я отказываюсь видеть в нас хозяина и питомца, который пытается рассуждать о чувствах.       Вскакиваю со стула, а он перехватывает мои запястья и в моменте я вновь оказываюсь у него на коленях. Он вжимает меня в себя, лишая возможности пошевелиться.              — Я для тебя… такой же, — мой голос срывается на хрип. — Ты поэтому мне подарил его, да? Сразу после того, как я заговорил с тобой о любви.              Вспоминаю ту ночь, моё желание тепла и глупое человеческое стремление к тому, чтобы он ответил на мои чувства.              — Ты хотел показать, насколько это нелепо? — продолжаю, и меня начинает колотить от осознания того, как тонко он мной манипулировал. — Ты хотел доказать, что любовь между человеком и демоном так же абсурдна, как попытки «любить» эту немую тварь у твоих ног. Не так ли?..              — Ты очень способный ученик, Алекс. Ты всё правильно понял. Но ты всё ещё ошибаешься в одном. — он наклоняется к моему уху: — Думаешь, если ты «просто человек», то это делает тебя свободным? Ты уже не просто человек. И если я решил, что буду любить тебя так же, как ты любишь этого беса – по-своему, собственнически и жестко – то тебе остаётся только смириться. Так что скажи мне, — он делает паузу, сжимая моё бедро до боли, — теперь, когда ты увидел это зеркало, ты хочешь, чтобы я перестал тебя «любить»?              Хочется плакать. Держусь. Мне больно. И… я хочу сделать больно ему.              — Филипп лучше тебя, — горькая усмешка искажает мои губы. Калеб выпускает когти… Терплю. — Он смотрит на меня с любовью, он не считает меня куском мяса. Если я хочу быть с тобой, я должен сдохнуть внутри, превратиться в ничто, в такого же беса, как эти твари, что жрут несчастного Джереми. Ты не хочешь быть со мной. Ты хочешь, чтобы я был у тебя под рукой двадцать четыре на семь, но только для собственной утехи. Так почему, скажи мне, почему я не должен выбирать того, кто любит меня, как человека?              Чувствую себя незащищённым. Практически признаюсь ему в любви в самой искренней и жалкой из всевозможных форм. Тошнит от собственной слабости.              — Если я выберу тебя, — шепчу, удерживая слёзы, — если останусь с тобой, то потеряю себя окончательно. А я не готов к этому. Я выбираю Филиппа, потому что он даёт мне любовь, которую ты, со всей своей властью и вечностью, дать мне неспособен.              Его рука поднимается, и я сжимаюсь, зажмуриваюсь, ожидая удара.              — Ты думаешь, это любовь? — спрашивает он, поглаживая моё плечо.               Фух, пронесло. Пугливо приоткрываю глаза.               — Филипп любит ту картинку, которую ты ему показываешь. Он любит отражение в твоих глазах, в то время как я знаю, что скрыто под этой оболочкой. Я знаю каждый твой уродливый порыв, каждую каплю крови на твоих руках. И я всё равно держу тебя здесь, на своих коленях.              Поворачиваю к нему голову. Он наклоняется. Наши лбы соприкасаются.              — Выбирай своего «святошу», Алекс. Иди к нему, ищи тепла в его дрожащих руках. Он пообещает, что удержит тебя над пропастью, но какой толк, если вы вдвоём будете лететь вниз? Ты будешь лгать ему, постоянно. Но при этом ты никогда не сможешь солгать мне. Ты ведь сам знаешь, кто из нас твой истинный Хозяин, когда свет гаснет.              Судорожно вдыхаю. Внутри меня всё ещё горит упрямый, самоубийственный уголёк надежды, который я пытаюсь противопоставить его тьме.              — Но ведь свет ещё не погас. Я ещё здесь. Я ещё не упал.              Калеб усмехается. По хижине проносится неестественно ледяной порыв ветра. Все свечи, чадившие в углах, гаснут разом, погружая нас в абсолютную темноту.              — Что ж, — его шёпот обжигает моё ухо. — Сейчас погас. И, пожалуй, ты прав. Я очень голоден.              Его когти впиваются в мою грудную клетку.              — Чем дольше ты играешь в святость с Филом, тем меньше тебя остаётся у меня, — продолжает он. — И тем сильнее разгорается мой аппетит. Тебе не нравится, как моя свора рвёт Джереми, но они всего лишь низшие. Псы, ведомые примитивным голодом. Если они сорвутся с цепи, они вырежут всё живое в твоём городке, не разбирая имён. Как думаешь, Алекс… а что произойдёт, если с ума от голода сойду я? Если перестану сдерживать то, что скрыто во мне?              Его губы находят мою шею:              — Ты даже не можешь представить себе масштаб того, что произойдёт здесь, когда я по-настоящему сорвусь…              АУЧ.              Он больно впивается зубами в мою кожу.       Терплю, рвано втягивая воздух сквозь сцепленные зубы.              — Ты пролил здесь первую кровь. Очертил круг, — продолжает он. — Теперь здесь твой алтарь. Точка привязки всей нечисти, что ты на себя накликал. Ритуал прошёл, двери распахнуты, и эти твари тут «прописаны». Если я не буду держать их на коротком поводке – они расползутся, забудут, кому подчинялись. У них, поверь, очень короткая память и очень острые зубы. Если решишь, что можешь встать и уйти – они не станут ждать. Пойдут за тобой, отыщут тебя по запаху. Придут к твоим родителям, к твоему святоше, выгрызут из них всё до последней капли, пока ты не останешься один на один с собой в этом бренном мире. А когда останешься – придут и за тобой, чтобы закрыть долг.              Кто бы сомневался. Давай, продолжай раскладывать передо мной мои же похороны.              — Ты можешь играть в независимость, — Калеб перехватывает мой подбородок, не разрешая отвернуться. — Выбор-то простой, Алекс. Либо ты принимаешь мою защиту, и я направляю их ярость на тех, кто реально достоин сдохнуть, либо ты смотришь, как они жрут твой мир. Сейчас они заняты Джереми, но это закуска. С каждым разом им нужно больше крови. И, увы, мой маленький адепт, не моей. Решай, мой мальчик. Хочешь быть тем, кто держит клинок, или тем, кого разрывают на части? Я предлагаю тебе власть. Всего одно слово. Признай, кто здесь Хозяин.              — Не признаю. Нет любви – нет признаний.              Он недовольно мычит, губы нагло блуждают по моей шее. Он кусает сильнее, и, клянусь, я чувствую клыки…       Болезненный стон прорывается наружу. По-моему, я чувствую собственную кровь…              — Нет любви?.. — он тихо смеётся и язык слизывает выступающие капли. — Ты разочаровываешь меня. Ты так хорошо учился, так тонко чувствовал, а сейчас пытаешься отрицать самое очевидное.              Его пальцы нахально лазят по моей груди.              — Ты называешь это отсутствием любви, — шепчет он, — но разве не любовь заставляет меня терпеть твои выходки? Разве не любовь причина того, что я до сих пор не сломал тебя, не перекроил по своему образу, как делаю с остальными?              — Ты называешь любовью желание владеть?              Калеб разворачивает меня к себе лицом. В полной темноте я не вижу его глаз, но чувствую их на себе. Хочется спрятаться.              — А что, по-твоему, любовь? — его голос теряет насмешливые нотки. — Тёплые объятия? Нежные слова? Клятвы, которые разбиваются при первом же испытании? Филипп даст тебе всё это. Он будет гладить тебя по головке, говорить, что ты хороший, что ты справишься. А когда демоны придут за тобой, он будет стоять рядом и трястись, умоляя их пощадить вас обоих.              Открываю рот, но он прижимает палец к моим губам.              — Я не договорил. Я видел таких, как он. Они горят ярко, но быстро, как спички. Сгорают, не оставляя после себя ничего. Я же предлагаю тебе вечность, Алекс. Я буду здесь, когда его прах развеется по ветру. Я буду здесь, когда тебе станет страшно, одиноко и больно. Я всегда буду здесь. Даже когда ты будешь ненавидеть меня за это.              Его рука опускается, и в темноте раздаётся щелчок. Одна свеча загорается вновь, и её жёлтый язычок выхватывает из мрака его лицо.              — Ты думаешь, что я не способен на любовь, — продолжает он, глядя на меня. — Но я связал себя с тобой. Я, демон, который мог бы выбрать любого, самого сильного, самого покорного, самого полезного. Я выбрал тебя. Упрямого, глупого, смертного. Ты думаешь, это просто прихоть?              Глотку сдавливает. Послушно молчу.              — Ты хочешь любви? — он усмехается. — Я дам тебе её. Я дам тебе столько любви, сколько ты сможешь выдержать. Ты будешь задыхаться от неё. Ты будешь умолять о пощаде. Но никогда не сможешь сказать, что я не любил тебя по-настоящему. Ты не знаешь, что я испытываю, чтобы судить о любви.              Закрываю глаза. Жмурюсь. Сердце кричит, что надо встать и бежать, а глупое тело покорно сидит на месте.              — А если я не хочу такой любви? — заставляю себя отвечать. — Если я хочу простой, тёплой, человеческой? Без боли, без крови, без меток на теле?              Он целует меня в лоб.              — Ты уже не человек, и ты сам это знаешь. И если ты хочешь человеческой любви, тебе придётся стать тем, кем ты уже не можешь быть.              Он встаёт, и я наконец ощущаю свободу, но вместо облегчения приходит ноющая боль в груди.              — Я не стану тебя держать, — говорит он. — Можешь идти к своему Филиппу. Можешь попытаться жить своей человеческой жизнью. Но помни, Алекс: демоны не уходят. Они ждут. И я буду ждать. До тех пор, пока ты не поймёшь, что та любовь, от которой ты бежишь, на самом деле единственная, что тебя не предаст.              Поднимаюсь на ноги. Меня шатает, но я держусь. Не могу поверить…              — Ты отпускаешь меня?              Он улыбается:              — Я никогда тебя не отпущу.              Нехотя иду к двери. Но… его демоны ведь пойдут вслед, разве нет?..              — Они не тронут тебя. Я прикажу. Но я не могу приказать им не трогать твоего святошу. Или твоих родителей. Я несу ответственность только за тебя.              Торможу. Оборачиваюсь:              — Это нечестно.              — Любовь не бывает честной. Но ты всегда можешь вернуться. Я подожду.              Стою у двери. Я… могу уйти. Я могу остаться. Но ведь… он дал мне выбор, оба варианта которых ведут к одному и тому же – обратно к нему. У него такое выражение лица, что я готов поверить, будто бы он действительно способен меня любить.              — Ненавижу тебя, — шепчу надломанным голосом.              — Я знаю.              Пиздец. У меня реально течёт по щеке слеза.              — Ты сломаешь меня.              — Может быть, — соглашается он.              Свеча гаснет.       У меня губы дрожат от обиды. Хорошо, что он не видит.       Отворачиваюсь. Подхожу к дверям. Касаюсь их, намереваясь толкнуть. Медлю…       Стою.       Ну же, Алекс, давай. Иди. Шаг. Всего один чёртов шаг!       Блять… не могу.       Дело ведь не в страхе и не в угрозах, и не в том, что его твари сожрут всех, кого я люблю. Дело во мне.       Очередная слеза скатывается по щеке. Глупость какая. Думал, их больше нет. Думал, я выплакал всё, что можно, а, оказывается, внутри меня всё ещё имеется резервуар, заполненный до краёв солёной водой.       Что я делаю? Зачем я стою здесь? Филипп ждёт меня. Тёплый, безопасный, родной. Он ведь и правда будет гладить меня по голове и говорить, что всё хорошо. Он не знает, что я перепачкал руки в крови. Он не знает, что я призывал демонов. Он не знает, что я не тот, кого он полюбил, в то время как Калеб видел мою трусость, мою злость, мою тупую человеческую гордость. Он всё видел, и всё равно готов держать на коленях, даже если я буду биться в истерике. Будет терпеть мои оскорбления и понимать, что из этого сарказм.              — Ты ведь знаешь, — шепчу я. — Ты знаешь, что я не могу уйти. Ты знаешь, что я не могу бросить родителей, не могу позволить твоим тварям добраться до них. Ты знаешь, что Филипп мой защитный механизм, благодаря которому я пытаюсь доказать себе, что я обычный человек, достойный такой же человеческой любви, в то время, как единственный, кто принимает меня таким, какой я есть – это ты. Чудовище. Демон. Монстр, который говорит о любви, но понятия не имеет, что это такое.              Давлюсь истеричным смешком. Опускаю голову.              — Но кто я такой, чтобы судить? Я, который пришёл к тебе сам. Я, который не ухожу, когда ты даёшь мне шанс. Я, который стоит сейчас у двери и плачет, потому что не знает, куда идти. Домой? К людям, которые никогда не поймут, что я наделал? К Филу, который увидит во мне жертву, а не того, кто добровольно впустил в себя тьму?              Калеб молчит. И я молчу. Бесы перестали трапезничать.       Выдыхаю.              — Да, наверное, в любви есть доля лжи, но… оказывается, любить очень больно. Почему никто не сказал, что любовь может высосать из меня меня же? Почему никто не сказал, что любовь бывает больной? Что ты можешь выбирать чел… существо, зная, что оно тебя уничтожит? Что ты принимаешь любовь, где тебя уничтожают по кусочкам, пока ты не перестаёшь быть собой, и при этом ты благодаришь за это? Смешно…              Всхлипываю. Облизываю солёную губу. Качаю головой:              — Я не хочу быть собой. Я ненавижу того, кем стал. Я ненавижу свою слабость, свою трусость, свою потребность в чьём-то тепле. Ты предлагаешь мне стать кем-то другим. Ты обещаешь, что построишь меня заново. И я боюсь этого. Потому что, если ты построишь меня – я перестану существовать. Я стану тем, кем хочешь меня видеть ты. Чувствую себя ужасно.              — Знаю, — шепчет он.              — Фил не вдупляет, кого полюбил. Родители без понятия, кто их сын. Друзья вообще не знают ничего о моей жизни. У меня их практически не осталось.              Снова тянусь к двери. Я должен уйти. Должен уйти ради тех, кто по-настоящему любит меня.        Но я не могу. Не хочу. Я хочу Калеба. Хочу его руки. Хочу его голос. Хочу то, что он называет любовью.       Господи, я хочу его.       Зажмуриваюсь, выдыхаю. Я…       Отталкиваюсь нахер от дверей и бегу к нему в объятия.              — Ненавижу тебя, — всхлипываю, врезаясь в него. Руки сами собой обхватывают его плечи, пальцы впиваются в ткань его одежды. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня хотеть тебя! Ненавижу себя за то, что возвращаюсь к тебе, понимая, что это огромная ошибка!              Утыкаюсь лицом ему в грудь, и слёзы прорываются окончательно. Плачу, как ребёнок. Как тот мальчик, которым я был когда-то, до того, как мир стал серым и холодным.              — Я хочу, чтобы ты был со мной!              Его руки медленно обхватывают меня, одна застывает на моём затылке, прижимая к своей груди. Забавно. У бессмертного демона сердце бьётся так же гулко, как моё.              — Глупый мальчик, — шепчет он. Его губы касаются моего виска, и я зажмуриваюсь от наслаждения.              Шепчу:              — Если ты причинишь боль Филиппу или моим родителям – я не прощу тебя.              — Если ты останешься со мной, мне не придётся причинять им боль.              Крепче вцепляюсь пальцами в его плечи:              — Я хочу, чтобы ты любил меня.              — Не хочешь. Поверь мне, Алекс, ты этого не хочешь.              — Хочу! Я хочу! Ты не можешь решать за меня, чего мне хотеть!              — Ты не выдержишь. Моя любовь перемалывает всё, до чего дотягивается. Ты рассыплешься в прах, даже не поняв, что произошло.              — Выдержу! — срываюсь на крик, захлёбываясь собственным голосом. — Если бы ты хоть раз сказал, что любишь, я бы... я бы сгорел дотла, но я был бы твоим! Я бы не смотрел на Фила! Но ты молчишь, ты жрёшь меня, мучаешь, а я человек, чёрт возьми!              — Возьму, — усмехается он.              — Мне нужно это! — ору, игнорируя его. — Мне нужно знать, что я не просто игрушка!              Бью его кулаком в плечо:              — Пусти! — воплю, но он крепче прижимает меня к себе.              Придурок. Сам остался и сам ору, блять, чтоб отпустил.              — Хватит, — Калеб начинает смеяться. —Ты сейчас один в один как Филипп. Ты так же слаб в своём желании быть «особенным».              — Я не он! — рычу, вцепившись в его воротник. — Ты обещал! Ты сам обещал показать мне, что такое одержимость демона! Я пришёл за ней, я пришёл за твоей любовью, какой бы поганой она ни была! Показывай! Покажи свою любовь, сука! Где она, где твоя любовь?!              — Ты просишь то, к чему не готов.              — Я готов! Показывай!              — Ты не переживёшь эту ночь, если я буду обращаться с тобой так, как обращался с тем, кого любил до тебя.              — Переж…              Стоп.              — С тем... кого любил?..              Я… правильно расслышал?..              — О ком ты… — отталкиваю его от себя. — КТО, МАТЬ ТВОЮ, БЫЛ ДО МЕНЯ?!       Он рывком притягивает меня к себе:       — Не спрашивай, мой маленький, глупый адепт, но я должен предупредить…              Его пальцы резко сжимаются на моей шее.       Что за?..       Пытаюсь втянуть ртом хоть молекулу кислорода, но гортань перекрыта намертво. Перед глазами моментально начинают бегать цветные мушки.              — …будет больно.