Клетка для сломанных птиц

Это случилось в начале мая. Джемин запомнил дату, потому что днем они смотрели фильм — «Вечное сияние чистого разума», который Джено включил со словами «тебе понравится, там про память». Джемин действительно почти позабыл, каково это — смеяться над шутками и плакать над сценами расставания, сидя на диване в обнимку с пледом. Чонджа в тот день сказала, что он молодец: «Твой уровень тревожности снизился на сорок процентов по сравнению с первым визитом. Ты хорошо работаешь, Джемин. Я горжусь тобой». Он вернулся домой в приподнятом настроении. Даже купил по дороге дешевый букетик незабудок — себе, просто так, поставить в стакан на подоконнике. Было около одиннадцати вечера. Джемин уже принял душ, надел свой старый растянутый свитер — тот самый, с длинными рукавами, который носил еще в общаге — и собирался лечь спать. Психиатр сказала, что режим важен, а Джемин теперь старался соблюдать режим, потому что это было что-то, что он мог контролировать. Маленькая победа над хаосом. В дверь постучали. Не звонок — именно стук. Короткий, требовательный. Три удара, как приговор. Джемин замер. В этом доме к нему никто не приходил. Соседи не здоровались, курьеры тыкали в домофон и бросали заказы внизу, потому что подниматься на пятый этаж без лифта было лень. Джемин жил один уже так долго, что звук шагов в коридоре казался галлюцинацией. Он подошел к двери. Посмотрел в глазок. Сердце сначала подпрыгнуло — Джено! — а потом забилось чаще, с тревожным, иррациональным ускорением. Джено стоял на лестничной клетке, прислонившись плечом к косяку. Черное пальто было распахнуто, под ним — белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы. Волосы, обычно аккуратно уложенные, рассыпались по лбу. Он смотрел прямо в глазок — как будто знал, что Джемин там, знал, что тот колеблется. Лицо у Джено было странное. Спокойное, да — но не той мягкой спасительной спокойностью, к которой привык Джемин. Другое. Жестче, что ли. Как маска, которая чуть-чуть сползла, обнажив что-то твердое и тяжелое под ней. Джемин открыл дверь. — Джено? Ты чего… — он запнулся. Запах спиртного ударил в нос — резкий, перебивающий привычный аромат мяты и дорогого одеколона. — Ты пьян? — Немного, — голос Джено был ниже обычного, с хрипотцой. Он переступил порог, не спрашивая разрешения. Просто вошел, и Джемин отступил на шаг, потому что в узком коридоре чужое тело заняло все пространство. — Отмечали сделку. Партнеры по бизнесу такие зануды. Пришлось пить за их здоровье. — Ты… ты в порядке? Может, кофе? — Джемин засуетился, не зная, куда деть руки. — Я поставлю чайник, у меня есть… — Не надо, — Джено остановился посреди комнаты. Огляделся. Свет от настольной лампы падал на его лицо, выхватывая скулы, тени под глазами, странный блеск зрачков. — Не суетись. Просто посидим. Он опустился на диван — на тот самый, где они смотрели фильмы и ели пиццу по пятницам. Джемин остался стоять, чувствуя себя неуклюжим и неловким. Растянутый свитер казался слишком уродливым. Растрепанные после душа волосы — слишком детскими. Он вдруг остро осознал, как сильно они отличаются в такие моменты: Джено в дорогой рубашке, насквозь пропахший виски, и он, Джемин, едва научившийся вставать с кровати по утрам. — Иди сюда, — Джено похлопал по месту рядом. Джемин подошел. Сел на самый край дивана, чтобы не касаться. Но Джено сам придвинулся — сократил расстояние, и теперь их колени почти соприкасались. Тишина повисла тяжелая, липкая. Джемин смотрел в пол, на свои босые ступни. Ковер под ногами был старым, вытертым, с пятном от красного вина, которое он пролил в первую неделю после переезда и так и не оттер. — Джемин, — голос Джено был тихим, почти нежным. — Посмотри на меня. Он поднял глаза. Темные, влажные от алкоголя глаза Джено смотрели в упор. И там, на дне, плавало что-то, чего Джемин никогда раньше не видел. Не благодарность. Не заботу. Не ту мягкую отеческую нежность, к которой он привык. Джено улыбнулся. Не той улыбкой. Эта была другой — собственнической. Губы изогнулись медленно, как лезвие, выходящее из ножен. В уголках глаз собрались морщинки, но они были не от смеха — от напряжения. — Ты так смотришь на меня, — выдохнул Джено, наклоняясь ближе. Горячее дыхание коснулось щеки Джемина, и он вжался в спинку дивана, не понимая, почему сердце колотится как бешеное. — Будто я твой бог. Слова упали в тишину. Тяжелые, неправильные. — Это опасная зависимость,малыш... Джемин хотел сказать что-то — пошутить, отмахнуться, перевести всё в шутку. Но голос пропал. Потому что в тоне Джено не было иронии. И в глазах — тоже. — Ты знаешь, каково это? — Джено провел пальцем по подбородку Джемина — легко, почти не касаясь. — Когда кто-то смотрит на тебя как на единственное спасение? Это… бросает в дрожь. — Джено, ты пьян, — выдавил Джемин, пятясь. Спина уперлась в подлокотник. — Давай я постелю тебе на диване, а завтра поговорим… — Завтра я скажу то же самое, только трезвым, — перебил Джено. Но потом закрыл глаза, провел ладонью по лицу и выдохнул. — Извини. Да, ты прав. Я перебрал. Он откинулся на диван, и напряжение в комнате спало так же внезапно, как и возникло. Джемин выдохнул — оказывается, он задерживал дыхание. — Я сейчас, — сказал он, вскакивая. — Вода, таблетка от головы. У меня есть что-то от похмелья... Он метнулся на кухню, загремел тарелками, налил воды в стакан. Руки тряслись. В голове пульсировало: «Это опасная зависимость..» — и слова Джено липли к внутренностям рыбьей чешуей. Вернувшись, он застал Джено уже лежащим на диване — длинное тело вытянулось во весь рост, пальто валялось на полу. Глаза были закрыты. Дыхание выровнялось. — Джено, — позвал Джемин тихо. — Выпей таблетку. — Мм, — буркнул тот, не открывая глаз. Но руку протянул. Джемин вложил в нее стакан и таблетку, и Джено проглотил её, сделал несколько глотков, не садясь. Вода потекла по подбородку, капнула на белую рубашку. Джемин накрыл его пледом — тем самым, которым укрывался сам. Убрал со лба волосы. Движение вышло нежным, почти материнским — инстинктивным. — Ты хороший, — прошептал Джено. Голос звучал из глубины дивана, приглушенный и какой-то детский. — Ты очень хороший, Джемин. Не уходи. — Я не ухожу, — ответил Джемин. — Я рядом. Спи. Он выключил свет и пошел в спальню — так называлась маленькая комната, отделенная от кухни тонкой стеной. Лег на кровать, накрылся тонким одеялом, уставился в потолок. В сердце билась тревога. Маленькая, острая заноза. Слова Джено, его взгляд, эта улыбка — всё было неправильно. Но он списал это на алкоголь. На усталость. На стресс на работе — Джено ведь говорил, что партнеры по бизнесу «такие зануды». «Просто устал, — подумал Джемин. — Со всеми бывает. Он столько для меня сделал, а я в ответ только… я ему даже спасибо толком не сказал». Мысли путались. Антидепрессанты, которые он выпил вечером, уже начали работать — веки тяжелели, сознание погружалось в вату. Он почти уснул. А потом проснулся. Джемин не знал, от чего именно открыл глаза — какой-то шорох, скрип половиц, или просто то животное чутье, которое остается у любого, кто долго жил в страхе. Он моргнул. Темнота. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь щель между шторами. Кто-то стоял над кроватью. Джемин замер. Сердце пропустило удар — потом забилось с такой силой, что зашумело в ушах. Он узнал силуэт. Широкие плечи, высокий рост, взлохмаченные волосы. Джено. Он стоял в двух шагах от кровати, не двигаясь. Руки опущены по швам. Голова чуть наклонена. И смотрел — прямо на Джемина, лежащего в кровати. В темноте глаза Джено казались черными дырами. Никакого блеска. Никакого тепла. Сколько он так стоял? Минуту? Пять? Джемин не знал. Он не мог пошевелиться. Не мог заговорить. Тело окаменело, превратилось в кусок мяса, прибитого к матрасу страхом и недоумением. «Проснулся, — подумал Джемин. — Он просто ходит во сне. Или…» Или нет. Джено сделал шаг. Легкий, бесшумный. Сел на край кровати, и матрас прогнулся под его тяжестью. Джемин почувствовал, как тепло чужого тела разливается по одеялу. Рука — горячая, сухая — накрыла его лоб. Погладила волосы. Спокойно, почти ласково. Джемин закрыл глаза, притворяясь спящим. Сердце колотилось так громко, что он боялся — Джено услышит. Узнает, что он не спит. И тогда… тогда что? Джено убрал руку. Тишина. Тяжелая, густая. Потом Джено лег рядом. Медленно, осторожно, чтобы не скрипнули пружины. Джемин почувствовал спиной его грудную клетку — широкую, твердую. Рука обвила его талию — сильная, собственническая, притягивая к себе. Нос Джено уткнулся в макушку, и он выдохнул — долгий, теплый вздох, от которого волосы на затылке зашевелились. Так они лежали. Джемин — с открытыми глазами, смотря в стену, считая трещины на обоях. Джено — с закрытыми, прижимающий его к себе как куклу, и от этого прикосновения внутри расцветало что-то уродливое — смесь страха и того самого липкого, запретного счастья: «Он рядом. Он обнимает меня. Он пришел ко мне». Утром Джено проснулся первым. Когда Джемин открыл глаза, Джено уже стоял у окна, пил кофе из его чашки, смотрел на улицу. Плед был аккуратно сложен на спинке дивана. В комнате пахло мятой и свежесваренным кофе. — Доброе утро, — сказал Джено, оборачиваясь. Лицо его было спокойным, мягким. Той самой, привычной маской спасителя. Но глаза чуть-чуть покраснели — от перепоя или от бессонницы. — Извини за вчерашнее. — Всё нормально, — выдавил Джемин. Горло пересохло. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и не знал, как спросить то, что жгло язык. Ты помнишь, как стоял надо мной ночью? Ты помнишь, как лег рядом без спроса? — Стресс на работе, — продолжил Джено, вздыхая. — Партнеры продавили сделку на невыгодных условиях. Я сорвался. Прости, что напугал. Он поставил чашку на подоконник, подошел к кровати и сел на край. Взял Джемина за руку — за ту, что была изрезана — и легко поцеловал запястье. — Ты прощаешь меня, малыш? Сердце Джемина сжалось. Слова «прощаешь» и «малыш» сплелись в один горячий узел, перекрывая кислород. Он смотрел в эти темные, внимательные глаза и хотел верить. Отчаянно, всем своим исцеляющимся, хрупким существом — хотел верить, что это был просто алкоголь. Просто стресс. Просто плохая ночь. — Конечно, — прошептал он. — Ты же знаешь. Джено улыбнулся — сладко, тепло, спасительно. — Хороший мальчик, — сказал он и поцеловал Джемина в лоб. — Завтра пятница. Пицца и фильмы? Мой черед выбирать. — Да, — кивнул Джемин, и внутри него что-то сжалось — может, совесть, может, инстинкт самосохранения. Он не послушал. Как и всегда. Потому что, когда единственный человек, который держал тебя за руку, выпускает ее на секунду, ты не думаешь о том, что он может сжать ее слишком сильно в следующий раз. Ты просто молишься, чтобы он вернулся. Джено вернулся. В пятницу, с пиццей «Маргарита» и бутылкой красного. Они смотрели «Бойцовский клуб» — фильм, который Джемин обожал в юности. Смеялись над шутками. Обнимались на диване под одним пледом. И Джемин почти забыл ту ночь. Почти.