Клетка для сломанных птиц

Разрушение началось с мелочей. Как трещина в телефоне — сначала незаметная, почти невидимая, а потом вдруг оказывается, что экран разлетелся паутиной, и уже ничего не собрать. Первой была терапия. Джемин возвращался от психиатра приободренный. Она сказала, что можно снижать дозировку антидепрессантов, что он «стабилизировался на удивление быстро», и предложила на следующей неделе начать проработку травмы потери. Он поделился этим с Джено за ужином. Сиял, рассказывая, как врач похвалила его за «механизм совладания» — он выучил этот термин специально, чтобы звучать умнее. Джено слушал, откинувшись на спинку стула. В бокале плескалось красное. Глаза у него были спокойные, но что-то в линии губ изменилось — едва заметно, на долю секунды. — Чонджа, значит, — сказал он, когда Джемин закончил. — Хвалит тебя. Рада за тебя. — Да, она классная! — Джемин налил себе сока. — Она сказала, что у меня есть склонность к рефлексии, это помогает в терапии. И что я… — Склонность к рефлексии, — перебил Джено. Голос его был ровным, почти скучающим. — Джемин, ты слушаешь грустные песни и плачешь по утрам. Это не рефлексия. Это депрессия в ремиссии. — звучало это глупо ,очень. Но разве Джемин способен понять это? Джемин замер с бокалом у губ. — Я просто… она так сказала, — пробормотал он. — Она получает деньги за каждый сеанс, — пожал плечами Джено. Отпил вино. — Ей выгодно, чтобы ты думал, что прогрессируешь. Это бизнес, малыш. Повисла тишина. Джемин смотрел в тарелку — паста с креветками, которую Джено приготовил сам. Еще вчера он восхищался этим ужином. Сейчас еда казалась резиновой. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я подумаю... Он не подумал. Он пришел к ней через два дня и спросил, не завышает ли она его успехи. Та удивилась, но ответила честно: «Я работаю по протоколам, Джемин. Если бы я видела стагнацию или регресс, мы бы обсуждали это открыто». Он поверил ей. Но Джено сказал на следующей встрече: «Она защищает свою репутацию. Врачи никогда не признают ошибок». Через неделю Джемин пропустил сеанс. Просто не пришел. Наврал себе, что устал, что понедельник — тяжелый день, что можно перенести на среду. На среду он не записался. Второй мелочью стал телефон. — Ты часто кому-то пишешь? — спросил Джено, когда они сидели в кафе. Джемин отвечал на сообщение от заказчика — работа менеджером в интернет-магазине все еще была, и клиент задавал уточняющий вопрос по доставке. — Нет, это по работе, — ответил Джемин, поднимая глаза. — Дай посмотреть. Голос Джено был спокойным, но в нем не было вопроса. Это была не просьба. Джемин замешкался на секунду — просто от неожиданности. Джено взял телефон сам. Легко, будто имел на это право. Пролистал переписку. Открыл список контактов. Проверил историю звонков. — Чонджа, — прокомментировал он, посматривая контакты, — Клиенты. И я. У тебя никого больше нет.— он вернул телефон. Это прозвучало как утверждение. И как приговор. — Извини, — сказал Джено, вздыхая и проводя рукой по своим волосам. — Я просто ревную. Знаю, это глупо. Я так тебя боюсь потерять. Ревнует. Боится потерять. Слова упали в сердце Джемина горячей сладостью — кто вообще ревнует того, кого не ценит? Значит, ценит. Значит, боится. — Ты никого не потеряешь, — выдохнул Джемин, касаясь руки Джено. — Я здесь. Я никуда не денусь. Джено улыбнулся. Но глаза остались холодными. Потом были рисунки. Это было маленькое, вытащенное из прошлого, сокровище — в старой папке, которую Джемин нашел, разбирая шкаф, остались его студенческие наброски. Уголь, карандаш, даже несколько акварелей. Там были портреты, городские пейзажи, иногда абстракции — мазки, в которых угадывалась боль. И он начал рисовать снова. Через пару дней показал рисунки Джено. Долго колебался, стеснялся, но показал. Протянул папку дрожащими руками, как школьник — дневник. Джено листал медленно. Лицо его было непроницаемым. Джемин стоял рядом, закусив губу, и ждал. В груди колотилось — а вдруг похвалит? Вдруг скажет, что это хорошо, что это — он, настоящий? — Мило, — сказал Джено, закрывая папку. — Очень чувствительно. Слово «мило» прозвучало как пощечина. Не как «прекрасно», не как «талантливо», не как «продолжай». — Это конечно хорошо ,но, Джемин, — продолжил Джено, ставя папку на стол. — Ты понимаешь, что в твоем возрасте уже не рисуют? Рисуют в пятнадцать, в восемнадцать. В двадцать два — зарабатывают. У Джемина пересохло в горле. — Я не… я не думал о заработке, — пробормотал он. — Просто… это хобби. Мне нравится. — Хобби? — Джено усмехнулся — не зло, а снисходительно, как взрослый, слушающий лепет ребенка. — Твоё настоящая хобби — работа. Доход. Стабильность. Рисование не принесет тебе денег. Ты хочешь жить на пособие? — Нет, но… — Малыш, я не хочу, чтобы ты витал в облаках. Ты только начинаешь вставать на ноги. Сосредоточься на реальных вещах. Отложи карандаши. Джемин кивнул. Папка с рисунками уехала в ящик письменного стола. Потом под кровать. Потом — на антресоли. Он больше не рисовал. Потом Джено стал забывать. — Завтра у тебя терапия? — спросил он как-то вечером. — В четверг, — ответил Джемин. — Ты же сам записал меня, помнишь? — А, да. Слушай, я не смогу тебя отвезти. Машина в сервисе. — Я могу на автобусе, ничего страш… — И потом, — перебил Джено, не глядя на него. — Ты уверен, что тебе это еще нужно? Ты выглядишь нормально. Ешь, спишь, работаешь. Может, Чонджа сделала свое дело? — Джено, она сказала, что мы только начали работать над травмой… — Врачи любят затягивать процесс, — отрезал Джено. — Еще один сеанс, еще два, еще десять. А ты платишь. Точнее я плачу. Джемин замолчал. Слово «плачу» врезалось в сознание, как гвоздь. Потому что Джено действительно платил. За квартиру, за терапию, за продукты. Он оплатил лекарства, ноутбук, даже новые кроссовки, когда увидел, что старые кеды Джемина разваливаются. Что он, Джемин, мог предложить взамен? Свою благодарность? Свою любовь? Свое исцеленное тело, которое все еще покрывали шрамы? — Хорошо, — сказал он. — Я поговорю с ней... Может, сократим частоту. Он не поговорил. Просто перестал ходить. Сначала пропустил один сеанс — отправил сообщение, что заболел. Потом — другой, написав, что завал на работе. На третий раз Чонджа позвонила сама. «Джемин, я волнуюсь. Как твое состояние? Может, запишемся на следующей неделе?» «Эм..я перезвоню». Он не перезвонил. Вечеринка у друзей Джено. Джемин знал о ней за две недели. Джено сказал: «Пойдем, я хочу, чтобы ты познакомился с моими людьми. Будут коллеги, старые друзья. Нормальные люди, не бойся». Джемин боялся. Безумно. Он купил новую рубашку — синюю, с длинным рукавом, чтобы спрятать шрамы. Постригся. Даже купил гель для укладки, хотя никогда им не пользовался. Когда они вошли в квартиру — стеклянная дверь, белые стены, музыка тихая, приглушенная, — Джемин почувствовал себя кроликом, выпущенным на освещенную сцену. Все смотрели. Улыбались. Здоровались за руку, и он вжимал голову в плечи, боясь, что кто-нибудь заметит, как дрожат его пальцы. — Это Джемин, — сказал Джено, обнимая его за плечи. — Мой племянник. У него небольшие проблемы, знаете. Но он справляется. Правда, малыш? Джемин кивнул, чувствуя, как лицо заливается краской. Племянник. Он не был племянником. Он не был родственником вообще. Но слова Джено звучали так, будто от них зависела его жизнь. Девушка с короткой стрижкой — Минджон, кажется — похлопала его по плечу: «Бедненький, держись. Дядя Джено хороший, он поможет». Джемин улыбнулся. Улыбался, пока не заболели скулы. Джено все время держал его за руку — собственнически, крепко. И Джемин цеплялся за эту руку, как за спасательный круг. Вечер шел. Кто-то рассказывал анекдоты. Кто-то курил на балконе. Джемин выпил бокал шампанского, потом второй — и голова закружилась, а страх отступил за горизонт. Он почти расслабился. А потом Джено взял его за запястье и сказал: «Пойдем, покажу тебе ванную. Там красивая плитка». Они шли по длинному коридору, и ступни Джемина заплетались. Дверь ванной открылась — мрамор, золото, зеркала. Джено зашел следом. Закрыл дверь. Щелкнул замком. — Джено? — Джемин обернулся. Улыбка еще не сошла с его лица, но внутри уже все оборвалось, потому что глаза Джено — эти живые, внимательные, темные глаза — изменились. Маска упала окончательно. — Что ты делаешь? — спросил Джемин, пятясь к стене. Спина уперлась в холодный кафель. — Джено, люди там, они… — Они не услышат, — тихо сказал Джено. — Музыка громкая. Он шагнул вперед. Оказался вплотную — широкий, сильный, в дорогом пиджаке. Его руки легли на плечи Джемина, прижали к стене. — Ты сегодня очень красивый, — сказал он, наклоняясь к уху. Голос был низким, почти ласковым. — Соблазняешь меня, да? — Нет, я… Джено, пожалуйста, не здесь. Давай поедем домой, я… — А я хочу здесь. Пальцы сжали плечи сильнее. Джемин дернулся, но хватка была мертвой. Джено прижал его бедрами к стене, и Джемин почувствовал, как твердое тело вдавливается в его живот. — Не надо, — прошептал он. Голос дрожал. — Джено, мне страшно. Пожалуйста, не так. — Не так? — Джено усмехнулся в его шею. — А как, малыш? Как ты хочешь? Нежно? С цветами и свечами? Ты забыл, кто вытащил тебя с того моста? Он отстранился и за секунду — одну секунду — Джемин увидел его лицо. Бесстрастное. Спокойное. Холодное, как у оператора на съемочной площадке, который снимает сцену, где ничего не значит. — Ты мое, — сказал Джено. — Ты всегда был моим. С той минуты, как взял кофе. Руки Джено дернули рубашку — она сползла, обнажая бледную грудь Джемина и шрамы на ребрах, куда он резал в особо тяжелые ночи. Джемин вскрикнул, но крик утонул в поцелуе — жестком, соленом, с привкусом крови, потому что Джено прикусил его губу. Потом были руки на поясе джинсов. Резкое движение. Холодный воздух на коже, которой не положено быть голой в чужой ванной под шепот гостей за дверью. — Тихо, — выдохнул Джено, разворачивая его лицом к стене. — Тихо, или я сделаю так, что ты закричишь, и они придут. Ты хочешь, чтобы они пришли? Чтобы все видели? Джемин замотал головой, вжимаясь лбом в кафель. Слезы текли по щекам, но он не издал ни звука. Джено вошел в него резко, без подготовки, без ничего. Боль была острой, белой, рвущей что-то внутри, но не физическое — то, что осталось от веры, от надежды, от той крошечной зелени, что проросла в черной земле его сердца. — Джено, пожалуйста, не так, мне больно, — прошептал он. Голос сорвался в подвывание.— очень больно... Джено не ответил. Он двигался размеренно, ритмично, как будто делал скучную, но привычную работу. Одна его рука держала Джемина за бедро, вторая — за затылок, прижимая лбом к холодному камню. Когда все кончилось — когда Джено замер и выдохнул с облегчением, — в ушах Джемина звенело. Он стоял, прижавшись щекой к стене, и не мог пошевелиться. По ногам что-то текло. Пот или кровь, или и то и другое. Джено отошел. Достал из кармана платок, вытер руки. Привел в порядок свою одежду — пиджак, брюки, рубашку — поправил воротник перед зеркалом. Потом подошел к Джемину. Застегнул на нем джинсы и рубашку— пуговицу за пуговицей, как маленькому. Расчесал его волосы пальцами. Вытер слезы. Поцеловал мокрый лоб. — Ты же знаешь, — шепнул он, глядя прямо в расширенные, мокрые глаза, — это только мое. Носи это с гордостью. И открыл дверь. В коридоре стояла тишина — музыка играла где-то далеко, в гостиной. Кто-то прошел мимо с бокалом, не глядя. Джено взял Джемина за руку — той же рукой, которой только что… — и повел обратно к гостям. — Воздуха не хватало? — спросила та девушка, Минджон. — Да, душновато, — улыбнулся Джено. — Племянник у меня стеснительный. Только что научился дышать. Джемин сидел на диване, сжимая в кулаке подол мятой рубшки. Глаза у него были сухими. Он смотрел в одну точку на паркетном полу и чувствовал, как между ног — там, где боль долбила глубоко внутри — расплывается что-то мокрое и теплое. Он не плакал. Он вообще ничего не чувствовал. Только возвращающуюся пустоту. Ту самую, с моста. Которая, оказывается, никуда не уходила. Она просто притворялась, что ее нет. Спала, затаившись, ждала, когда Джемин поверит, что он спасен. Утром он проснулся на диване в квартире Джено. Не помнил, как они доехали. Не помнил, как раздевался. На тумбочке, рядом с таблеткой от головы и стаканом воды, лежала стопка купюр. Крупных. Много. Джемин смотрел на них долго. Потом закрыл глаза. «Плата за ночь», — подумал он. И весь следующий час просидел в ванной, пока вода из крана лилась на его изрезанные руки, а он пытался отмыть то, что нельзя отмыть водой. Джено зашел в девять утра. Спокойный, выспавшийся, в домашней футболке. Приготовил завтрак — блинчики со сгущенкой, как в те дни, когда все только начиналось. — Ты их не взял, — кивнул он на тумбочку. Джемин не ответил. — Это просто подарок, малыш. Хотел сделать приятное. Не обижайся. Джено сел рядом. Погладил по голове. Притянул к себе. И Джемин — господи, он ненавидел себя за это — прильнул. Уткнулся в чужую грудь, вдыхая запах мяты и дорогого одеколона. Потому что это был запах спасения. Потому что, кроме этого запаха, у него ничего не осталось. — Мой мальчик, — прошептал Джено в его волосы. Он сказал это ласково. Нежно. Как признание в любви. — Только мой. Помни об этом. Джемин кивнул. Он не забывал. Теперь он ничего не забывал.