«Они сражались за Север»

      У неё убранные в строгий узел волосы, тонкие пальцы и лёгкая гибкая фигура выпускницы циркового училища.       Даже сейчас, когда ей двадцать… девять?       В самом первом своём фильме, вышедшем почти десять лет назад, она играет почти что саму себя: отчаянную девушку из уличной труппы, что спасла раненого солдата революции, укрыв его в катакомбах под Мёджи, а потом — когда головорезов тхандже выбили из города — они сочетались браком и вместе вступили в Партию.       Пятнадцатилетним мальчишкой, носящим ещё сине-багровый галстук Сонёндана, он едва ли не каждый день бегает в кинотеатр, рискуя заработать репутацию янбана и бездельника.       Пишет на тетрадных полях неуклюжие стихи.       Дерётся даже с другими мальчишками: в храбрую Мин Со влюблён был, кажется, весь класс.       Вздыхают по ней все, но… после школы поступает в ГИК только он.       Мать с отцом в ужасе: единственному сыну их пора уже забыть о глупостях, выучиться на инженера, пойти в педагогическое или на завод, да и разве поступишь туда, и не дело это — перед камерой гримасничать, и не нужно оно сейчас никому, страна только оправляется от ран, нанесённых жестокой войною, и…       Он упрямо мотает головою.       — Наоборот — нужно. Я… тоже хочу нести людям красоту.       Тогда… он не может даже предположить, что сразу после окончанья вуза он окажется на съёмочной площадке фильма, который уже сейчас газеты называют эпохальным.       И… рядом с тою, что определила однажды его путь.       Им предстоит показать… любовь.       Вернее — то, что могло бы однажды стать ею.       Он робеет её, хотя, по словам режиссёра, это и к лучшему: простой солдат, за три года не получивший ни звания, ни ордена, именно так и смотрел бы на девушку из «Ландыша», элитного боевого подразделения, в которое принимают лишь лучших сынов и дочерей Севера.       Для этой роли её цирковых навыков недостаточно, а потому с нею занимается настоящий инструктор по борьбе гёксуль.       Режиссёр требует: никаких каскадёров.       Зритель должен поверить: перед ним Юн Лин, народная героиня, обессмертившая своё имя в двадцать лет.       Она старше настоящей Юн Лин, и потому гримёры старательно стирают с её лица следы возраста, а волосы режут коротко, чуть до плеч: в условиях отступления, выживания и плена красота была бы непозволительной роскошью.       Им всем урезают порции, утром и вечером гоняют на отжимания и пробежки, а также под страхом взыскания запрещают ужин: режиссёру нужны сухие тела и угловатые измождённые лица людей, вот уже три года существующих на грани.       Даже… даже у него, хотя в том, на взгляд его, нет никакой необходимости.       Прочитав сценарий, он хочет отказаться от роли.       Он идёт к режиссеру.       Он сжимает кулаки.       Он говорит со всей доступной ему вескостью:       — Я не буду играть предателя.       Режиссёр усмехается.       Взглядывает на него поверх замка рук.       — Вы можете отказаться, — говорит он. — Думайте сами, как сложится ваша дальнейшая карьера в таком случае. К вашему сведению, проект курирует лично товарищ Джиён.       Он забывает, как дышать.       Министр культуры — невысокая рано постаревшая женщина в мужском костюме, в грубых роговых очках и с неизменным картузом на коротко стриженых волосах — присутствовала на его выпускном экзамене, после которого его — в обход многих — и утвердили на роль.       Он знает: одно лишь слово этой невзрачной, но могущественной женщины, первой соратницы и анэ Вождя, способно отправить километры отснятой плёнки под нож, а всех тех, чьим трудом она была создана — в лагеря с колючей проволокой, разбросанные по всему Северу.       Он понимает: выбор его невелик.       Он снова сжимает руки в кулаки — уже в бессилии.       — Это… моя первая роль, — в отчаянии шепчет он, зажмурившись. — Люди… возненавидят меня раз и навсегда. Это будет значить, что никто не захочет более…       — Это будет значить, что наш проект удался, — перебивает его режиссёр. — Что вам поверили. Что вы умеете убеждать. После, в других фильмах… вы будете вольны убедить их в обратном. Свободны.       Ноги почти не держат его.       Он забирает заявление.       Выходя из кабинета, в приёмной он видит её.       Она не в форме «Ландыша», пошитой по образцу настоящей — в строгом сером платье и в чёрных туфлях с низким каблуком.       Губы её плотно сжаты.       Как… у настоящей Юн Лин, перед последним своим боем поднимающей с земли штык.       Она… тоже пришла биться?       За… за кого?       Этого он так и не узнаёт: тяжёлая дверь скрадывает голоса.       Может, приложив ухо к лаковому дереву, он разобрал бы хоть что-то, но… как сделать это в присутствии секретаря?       Они говорят долго.       Но он всё равно дожидается её, а дождавшись — уже в коридоре с робостью берёт под руку.       Он знает… это неправильно, ведь у неё есть уже муж, но она не сопротивляется.       Так и идёт с ним-за ним, куда он тянет, машинально и почти безвольно, будто силы вконец оставили её, а разум сейчас где-то далеко.       Ему кажется: будь рядом не рука его, а мёртвая сосновая ветка — она и за неё уцепилась бы, ища опору.       Нет, так точно нельзя!       Он отпускает её, и она так же машинально скрывается за дверью уборной.       Он слышит: она плачет.