Cinderella is dead // Золушка мертва

      У мистера Лэнгли, друга моего отца, есть сын, который согласился править нашей каретой, пока отец на работе. Он встречает нас на дороге и помогает погрузить платье. Когда я забираюсь внутрь, он ловит мой взгляд и улыбается. Я отвожу глаза. Я не в том расположении духа, чтобы притворяться польщенной.       Мама забирается следом, и карета, подпрыгивая, катится по дороге. Тяжелые шторы задернуты на окнах, но холодный ночной воздух все равно просачивается внутрь. Я плотнее кутаюсь в плащ и натягиваю капюшон, скрывая бо́льшую часть лица, однако для матери это недостаточно ясный знак, что разговаривать я не намерена.       — Весьма красивый молодой человек, правда? — спрашивает она.       Я наблюдаю за матерью, которая пристально смотрит на меня.       — Кто?       — Сын мистера Лэнгли. Разумеется, если он сочтет тебя подходящей парой, ему придется подать официальное прошение на балу. Уверена, он будет не единственным, кто проявит интерес.       Я отрицательно качаю головой.       — А бывает ли такое, что ты не прикидываешь, как бы выдать меня за первого же мало-мальски приличного мужчину, которого удается отыскать?       — Возможно, мало-мальски приличный — лучшее, на что мы можем надеяться.       Она опускает взгляд на колени, поджимая губы.       Я отодвигаю штору и выглядываю наружу — скорее для того, чтобы глаза не закатились, чем ради любования видом. Я не сержусь на нее лично. Ее путь — это путь большинства людей в Лилле: вечно ищут способы, как заставить этот мрак казаться светлее. Ей это хорошо удается. Мне — нет. Я не могу не видеть бал таким, какой он есть на самом деле.       Это ловушка.       Мы едем по извилистым улицам Лилля. Вдалеке, над покатыми холмами, вздымаются громадные башни дворца. Напоказ роскошно, безвкусно — напоминание нам всем, что, как бы мы ни старались, мы никогда не будем вполне достойны подобного богатства, такой высоты.       Сразу за дворцом лежит закрытый район Восточного Лилля, где обитают самые высокопоставленные аристократы. Достаточно близко к королю, чтобы чувствовать себя особенными, но довольно далеко, чтобы не возомнить себя равными ему. Тамошние жители копили богатства, улучшая собственную жизнь, в то время как весь остальной город приходил в упадок.       Когда наша карета въезжает в западную часть города, одинаковые дома вдоль мощеных улочек опираются друг на друга, будто непременно рухнули бы без этой взаимной поддержки. Вечерние часы приносят с собой сложный, запутанный букет запахов: ароматы свежеиспеченного хлеба и вареного мяса смешиваются с отчетливой вонью экскрементов — и человеческих, и животных.       Нашу улицу не освещает ни один фонарь — только те, что горят в окнах домов. Мы подъезжаем к дому, и мама выбирается из кареты. Я на мгновение задерживаюсь на ступеньке, надеясь увеличить расстояние между нами. Она не отпустит меня спать, не поговорив. Мать доходит до крыльца и оглядывается на меня с печальным выражением лица. Сын мистера Лэнгли ставит коробку с платьем на порог и откашливается. Я бросаю на него взгляд, и он снова расплывается в широкой улыбке. Я уже готова сказать ему, что он выглядит нелепо и откровенно выставляет себя дураком, как меня окликает мама.       — София, зайди в дом.       Она слишком хорошо меня знает.       Она распахивает дверь, когда колокола начинают отбивать комендантский час для женщин и детей Лилля. Ее нога отстукивает ритм гулких ударов. С последним ударом восьми мы должны быть внутри, за запертыми дверями. Иногда я стою на крыльце, пока не стихнет последний, — просто чтобы посмотреть, что будет. В таких случаях мать в припадке мечется по дому, умоляя меня сесть и перестать нарываться на арест, как чертова дура. Когда я была маленькой, мама говорила мне, что если я не вернусь домой к последнему удару, призраки злых сводных сестер Золушки прилетят и унесут меня прочь. Теперь, когда я стала старше, я понимаю: бояться мне следует не мстительных духов. Король и его люди — вот величайшая угроза.       Я направляюсь к двери, избегая маминого взгляда, и проскальзываю мимо нее, пока она запирает. Я устремляюсь на лестницу.       — Сядь, — говорит она, выдвигая стул из-за обеденного стола.       Она обходит стол с другой стороны и садится.       Мне хочется подняться и рухнуть в постель, но сначала нам, судя по всему, предстоит небольшой разговор. Я присоединяюсь к ней за столом и гляжу на мать через столешницу.       Большинство думает, что мы с мамой сестры, — так мы схожи чертами. Наши темные вьющиеся волосы одинаковы, только ее пряди чуть тронуты сединой. У нас один и тот же смуглый оттенок лица, но в уголках ее рта залегли морщинки. Люди называют их морщинками от смеха, а я уверена — у нее они из-за того, как она часто хмурится.       — Твой отец выбрал меня в первый же мой год на балу, и это была хорошая партия, — начинает она. — Он сын землевладельца, и он порядочный человек, достойный.       — Я знаю.       Она говорила мне это и прежде, но сейчас в ее голосе звенит настойчивость — будто она пытается убедить меня, что где-то теплится проблеск надежды.       — Но некоторым везет куда меньше, — произносит она убийственно серьезным тоном. — Ты ведь понимаешь, каково это? Остаться невыбранной? Каковы были бы последствия?       — Конечно, понимаю.       Эта возможность страшит ее едва ли не сильнее всего остального. Девушки, не выбранные на третьем балу, считаются проигравшими и попадают в работные дома или в рабство. Но в последние годы несколько девушек просто исчезли в замке, и больше о них никто ничего не слышал.       Мама разглаживает складки на платье и вздыхает.       — Скажи мне вот что, София. Эрин и Лив знают, как трудно с тобой бывает? Насколько ты упряма?       — Да, — отвечаю я.       Это наполовину правда. Эрин и Лив — мои самые близкие подруги, и рядом с ними я по большей части могу быть собой. Но даже в их присутствии я чувствую, что должна сдерживаться, потому что законы Лилля и на них подействовали, оставив отпечаток. Они слышат, как я говорю о побеге, о сопротивлении тому, чего от нас ждут, и советуют говорить тише. Так нельзя поступать. Никто не уходит. Никто не сопротивляется — если только не ищет смерти.       — Я очень надеюсь, что Лив найдет себе пару в этом году, — произносит мама, глядя в сторону. — Ее родители страшно переживают, и, если ее не выберут на этот раз, у нее останется всего один шанс.       То, что девушка считается старой девой, если не вышла замуж к восемнадцати годам, — неправильно, а то, что юноши вовсе не обязаны являться на бал, пока не пожелают сами, — отвратительно неравные правила.       — Она не виновата, что ее не выбрали.       Лив не выбрали на прошлогоднем балу. Мы с Эрин обсуждали это и никак не могли взять в толк почему. Лив почти никогда не затрагивает это, но я поняла: кто-то претендовал на нее и в самый последний миг предпочел другую девушку.       И теперь Лив размахивает копией волшебной палочки в надежде призвать какую-то магическую помощь. После всего, что они увидели и пережили в прошлом году, Лив и ее родители все еще верят, что ее посетит добрая фея. Они убедили себя, что в прошлом году никто не явился лишь потому, что они были недостаточно благочестивы и недостаточно следовали примеру Золушки.       — Я не желаю, чтобы меня навещала какая-то волшебная старая карга, — говорю я, чувствуя, как во мне закипает разочарование.       — Возможно, и не навестит, — шепотом отвечает мама. — Но ты будешь выглядеть так, как если бы она пришла, а именно это больше всего заботит женихов и короля.       — Как будто они заботятся обо мне — о том, что я чувствую.       Даже произнося эти слова, я понимаю, что они противоречат всему, что я считаю правдой. И мама это понимает.       — С какой стати, во имя короля Манфорда, они вообще об этом подумали бы? — спрашивает она. Ее руки сжаты, словно в молитве, но кожа на костяшках туго натянута. — У тебя… у нас… только один шанс. Ты должна найти подходящую партию. Отправиться на бал во второй раз — это позор.       Ее слова режут меня, словно нож.       — Лив для тебя — позор? Как ты можешь так о ней говорить? Она не виновата, что какой-то омерзительный старик передумал.       Она отводит взгляд.       — Она знает, какие будут последствия. Глупые желания и магия ее не спасут. Она должна подчиниться, знать свое место и делать все необходимое, чтобы найти себе пару. И ты тоже должна это делать.       Она наклоняется ко мне.       — Я знаю, что ты другая и что тебе это дастся тяжело, но у тебя нет выбора.       Другая.       Вот какой она меня видит, и всякий раз, когда мама произносит это слово, в нем слышится явное неодобрение. Законы Лилля впечатались и в нее.       — Я хочу быть с Эрин.       — Знаю, — говорит она, озираясь по сторонам, словно кто-то может подслушать. — Но ты будешь держать это при себе.       Ее голос ровный, лишенный чувств. Так она защищает себя от настоящей жизни, с которой я сталкиваюсь.       Мне было двенадцать, когда я сказала родителям, что предпочла бы отыскать принцессу, а не принца. Они впали в такое беспокойство, которое потом сменилось новой, отчаянной решимостью. Они велели мне: чтобы выжить, я должна скрывать свои чувства. У меня это никогда толком не получалось, и с каждым годом носить эту маску становится все тяжелее. Ничего на свете я не желаю так сильно, как просто отбросить ее прочь.       — Тебе не обязательно сопротивляться каждой мелочи. Это не доведет тебя до добра, а я не хочу тебя потерять, — говорит мама, вцепляясь в край стола. — Я не смогу этого вынести. Ты должна поехать на бал. Ты должна сыграть свою роль.       Она откидывается назад, будто лишившись сил, плечи опускаются, она медленно выдыхает.       — Пока мы разговариваем, твой отец совершает очередную сделку, чтобы добыть еще денег, которые нужны нам для…       Она умолкает. Голос прерывается. Глаза стекленеют, когда она кладет ладонь поверх моей.       — Я люблю тебя больше всего на свете. Я сделаю все, чтобы ты стала самой прекрасной девушкой в зале, когда войдешь.       — Вся моя жизнь была подготовкой к этому дню. Это не какая-то мелочь. Все, что я делаю, все, что говорю, — все ради бала. Мой путь выбрали за меня с самого рождения. Мое будущее предопределено, а я нигде не имею права голоса.       — Да. И что с того?       Она смотрит на меня в замешательстве, будто не в силах понять.       — Разве ты не хочешь, чтобы я была счастлива? Разве это не самое главное?       На мгновение, прежде чем она ответит, я представляю, как она говорит «да» и велит мне не ехать на бал. Я думаю о том, каково было бы, если бы она оказалась на моей стороне.       — Нет.       Мама отпускает мою руку. Меня захлестывает горькое разочарование.       — Важно, чтобы ты была в безопасности. Чтобы мы следовали законам. Они ясны как день. Прямо здесь.       Она указывает на входную дверь.       — Счастье — это лишь дополнение, София. Оно тебе не причитается, и чем скорее ты это поймешь, тем легче станет твоя жизнь.       — А если я не хочу легкой жизни?       Мать пристально смотрит на меня. Она приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, но затем сжимает их и опускает взгляд на столешницу.       — Будь очень осторожна в своих желаниях. Потому что они могут сбыться.       — Могу я идти? — спрашиваю я.       Она кивает, я отодвигаю стул и поднимаюсь наверх. Когда я достигаю верхней ступеньки, до меня доносится плач матери. Какая-то часть меня хочет вернуться к ней, но другая не желает этого. Я люблю ее и знаю, что она любит меня, но этого недостаточно. Она не нарушит законы, даже если они требуют, чтобы я пошла против своей сути. Я захожу в свою комнату и закрываю дверь.