Cinderella is dead // Золушка мертва

      Мать стоит надо мной, вынуждая встать с кровати.       — Я приготовила ванну, — шепчет она. Ее руки холодны как лед, когда она стаскивает с меня одеяло. Я несколько раз моргаю. — Вставай, София. Нам предстоит много работы.       Я выглядываю из окна спальни и вижу, как солнце поднимается. Вопреки моим самым искренним желаниям, день бала настал, и мама уже готовится к нему. Я соскальзываю с кровати и опускаю ноги на холодный деревянный пол. Мать качает головой, глядя на меня.       — Что? — спрашиваю я.       — Ничего. — Ее голос срывается, и она быстро отводит взгляд. — В ванну. У нас не так много времени.       — Но ведь только рассвет, — говорю я. — Бал начнется только через несколько часов.       Я хочу забраться обратно в постель и натянуть одеяло на голову. Она останавливается в дверях, опираясь рукой о косяк. Даже не смотрит на меня.       — Нам предстоит уделить этому весь день. Лучше начать прямо сейчас.       Она исчезает в коридоре.       Я тащусь в ванную и моюсь, оттягивая время, пока вода не становится холодной и кончики пальцев не сморщиваются. Я надеваю халат, который оставила мама. Меня охватывает безбрежная безнадежность, ощущение, что я падаю с обрыва и ничего не могу поделать. Меня могут выбрать, и моя жизнь будет складываться только так, как решит муж. Или же меня могут вообще не выбирать. Любопытно, смогли бы родители так легко расстаться со мной, как это сделали родственники Луи?       Стук в дверь отвлекает меня от мыслей. Я открываю ее и вижу четырех женщин, ожидающих с другой стороны. Никого из них не узнаю. Я хочу закрыть дверь, но одна из женщин снова распахивает ее.       — Ну-ну, дорогуша, — хрипит она. — Не нужно волноваться.       Они тотчас набрасываются на меня, и я отталкиваю их, когда они дергают за халат.       — Мама! — зову я.       — Ради бога, София, они же камеристки, — говорит мама, стоя в прихожей.       — Это правда необходимо? Я одеваюсь самостоятельно с тех пор, как мне исполнилось семь. Я уверена, что справлюсь.       — А теперь замолчи и позволь им делать то, за что я им плачу.       Женщины снова приближаются. Две из них помогают надеть нижнее белье, в то время как двое других втирают в мою кожу ароматические масла. Мама следит за всем, ей нужно, чтобы все было идеально.       — Убедитесь, что подвязки туго затянуты, — велит она. — Мы не можем допустить, чтобы у нее сползли чулки.       — О нет. Мы не можем этого допустить. Что бы сказали люди, если бы узнали о моих свисающих чулках? — Я преувеличиваю каждое слово, и одна из камеристок хихикает. У матери лицо каменное. Я знаю, что веду себя глупо и несговорчиво, но я не понимаю, как чулки могут что-то изменить.       Они дергают за корсет, и я вскрикиваю, когда кто-то затягивает шнуровку.       — Непременно нужно делать так туго?       — Да, — говорит мама. — Нам нужно спуститься, чтобы надеть фартингейл. Здесь, наверху, слишком мало места.       Женщины суетятся вокруг меня, пока я спускаюсь по лестнице. Я пытаюсь понять, что такое этот фартингейл, стараясь при этом не дышать слишком глубоко. Стены и потолок меняются местами прямо у меня перед глазами, и я слышу пронзительный звон в ушах. Кто-то легонько толкает меня в спину, и внезапно я могу сделать глубокий вдох. Я хватаю ртом воздух и бросаю взгляд на женщину позади. Она подмигивает. Я не собираюсь падать в обморок, и меня хотя бы не вывернет.       Шторы в гостиной задернуты, а посреди комнаты стоит табурет. Мама приносит нижние юбку и рубаху, которые я надеваю. Как только я опускаюсь на табурет, женщины дергают меня за волосы. Слезы наворачиваются на глаза, когда я запрокидываю голову, чтобы они не текли по лицу.       — Ой, не плачь, — говорит женщина, которая зашнуровывала корсет. — С таким личиком ты поймаешь мужа, как рыбу на крючок.       — Нет, дело не в этом. — Я пытаюсь замедлить дыхание и сосредоточиться на том, чтобы не выбежать через парадную дверь. Мать наблюдает за мной с беспокойством во взгляде.       — Мы должны выпрямить ей волосы утюжком, — говорит одна из женщин.       — Так было бы красивее. А еще я слышала, что прямые волосы по нраву самому королю.       — Или мы могли бы оставить все как есть, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Они все смеются, как будто я пошутила. Это не смешно. Такое чувство, что меня меняют, чтобы я соответствовала чьим-то представлениям о прекрасном. И в особенности я не хочу изображать ничего из того, что считает красивым король.       — Выпрямите их и закрепите булавками, — говорит мама. — И украсьте ленточками.       У них уходит несколько часов на то, чтобы закончить прическу. Завершив ее, они принимаются за макияж.       — Какая из них тебе нравится? — спрашивает одна из молодых женщин. Она держит в руках три маленькие баночки, каждая из которых окрашена в разные оттенки розового. — Это для губ.       Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к наименее броскому из трех, когда входит мама и выбирает самый яркий, кровавый цвет.       После того, как женщины заканчивают макияж, они приносят что-то похожее на большой обруч, сделанный из тростника, с кусочками ткани, прикрепленными к ободу и собранными посередине. Они ставят его на пол, затем жестом приглашают меня выйти в центр. Когда я встаю там, они натягивают обруч и закрепляют полоски ткани вокруг моей талии, как пояс. Я едва могу дотронуться до краев этой штуки, когда она висит вокруг меня.       — Выглядит чудесно, — говорит мама.       — И как же я, по-твоему, должна сесть?       — Тебе не нужно садиться. Тебе нужно общаться. Танцевать, если тебя пригласят. Форма фартингейла подчеркивается, когда ты стоишь.       — Пожалуйста, не говори больше «фартингейл», — сухо произношу я. — Похоже на орудие пытки.       Что вполне правдиво.       Мама выходит в соседнюю комнату и возвращается с основной частью платья. Они с другой женщиной достают из матерчатого мешка светло-голубое одеяние. Они надевают верхнюю половину мне на голову и поправляют ее, прежде чем прикрепить юбку к обручу. Тяжесть удерживает меня на месте, как зверя в капкане.       Когда мама достает туфли, я чуть не падаю в обморок, и не потому, что едва могу дышать. Каблуки этих сверкающих чудовищ почти пять дюймов в высоту, а носки настолько заострены, что обычная человеческая ступня никогда не смогла бы в них вместиться.       — И я должна это надеть? — спрашиваю я.       — Да, очевидно, — говорит мама.       Я вспоминаю, что дело не в том, чего я хочу или что мне нравится. Речь о том, что остальные посчитают прекрасным, и я не уверена, сколько еще смогу это выносить.       Мои плечи обнажены, и женщина посыпает декольте тонкой жемчужной пудрой, которая искрится в пляшущем свете свечей. Я стараюсь не обращать внимания на их болтовню о короле, о бале, о том, как все они познакомились с мужьями на таком же празднике, как этот, и о том, как сама Золушка однажды сидела рядом со своим принцем, возглавляя собрание.       — Она, безусловно, была красавицей, — говорит одна женщина. — И не только снаружи. Она была добрым человеком. Золотое сердце. Что-то в ней сияло. Всех тянуло к ней.       — Это трагедия, что она умерла такой молодой, — говорит другая женщина. — Я думаю, ей бы понравилось, что все юные женщины пошли по ее стопам.       — Я выбрала голубое в честь нее, — говорит мама.       Я опускаю взгляд на платье. Его светло-голубой цвет такой же, у описанного в сказке, но я думаю, что на этом сходство заканчивается. Была бы Золушка правда рада видеть столько несчастных девушек, страшащихся этого момента?       — Это все, что мы можем сейчас сделать, не так ли? — спрашивает одна из помощниц. — Чтобы почтить ее память, нам нужны такие маленькие поступки в ее честь. Раньше мы могли показать почтение более обычным способом.       Лицо матери становится напряженным, и это всегда означает: кто-то говорит что-то, чего не следовало бы произносить.       — Что вы имеете в виду? — спрашиваю я.       Женщина вздыхает, и мать бросает на нее многозначительный взгляд. Она все равно продолжает.       — Моя прабабушка рассказывала, что ее бабушка собственными глазами видела могилу Золушки, а еще что люди обычно оставляли для нее цветы и безделушки.       — Почему? — спрашиваю я. — Зачем ей что-то оставлять?       Все женщины смотрят на меня так, словно у меня две головы, и я замолкаю. Моя мать выглядит так, словно вот-вот упадет без чувств. История Золушки — вот причина, по которой я вынуждена пойти на бал, причина, по которой мои родители залезли в долги, чтобы купить мне платье, туфли и все прекрасные вещи, которые мне когда-либо могли понадобиться. Ее история — причина, по которой ничто из моих желаний не имеет значения.       — Мы закончили? — спрашивает мама.       — Закончили, — говорит женщина.       Остальные отступают на шаг, любуясь творением своих рук. Они втаскивают в комнату зеркало в полный рост, и я ахаю, увидев свое отражение. Накрашенное лицо, платье, обтягивающее меня в талии — это не я. Этого не может быть. Это платье, хоть и красивое, я бы сама не выбрала. Прическа и макияж сделаны так, как я бы никогда не захотела. Глаза наполняются слезами, и мама подбегает, чтобы промокнуть их платком, прежде чем они скатятся по щекам.       — Сейчас, сейчас. Мы не потерпим ничего подобного, — говорит она мягким голосом.       — Вот. — Одна из женщин вкладывает мне в руку маленький стеклянный пузырек. — Выпей.       Я поднимаю его к свету. Жидкость внутри желтая.       — Что это? — спрашиваю я.       — Кое-что из «Чудес Хелен», — говорит камеристка. — Я собиралась подарить это племяннице, но… — Ее глаза затуманиваются, и она качает головой. — Ладно, не обращай на это внимания. Пей до дна.       — Какое-нибудь зелье? — спрашиваю я.       Я вижу, как мать прикусывает губу изнутри.       — На счастье, — говорит женщина. — Ты прекрасно выглядишь. Ты будешь самой красивой девушкой на балу, и я уверена, что тебе это не понадобится, но… на всякий случай.       Я поворачиваюсь к матери. Я хочу еще раз сказать ей, как сильно я не хочу отправляться туда, но, прежде чем я успеваю заговорить, входная дверь позади меня со скрипом открывается, и входит отец. Женщины замолкают. Я прячу флакон между кожей и корсетом, пока мама берет у отца пальто и шляпу, а он стоит и смотрит на меня. Он не глядит на платье. Смотрит прямо мне в глаза.       — Не могли бы вы все извинить нас на минутку? — Помощницы разбегаются, но мать остается неподалеку. — Что ты об этом думаешь? — спрашивает он.       Я не отвечаю. То, что я думаю, не имеет значения. Разглаживая жилет и помятые рукава, он подходит и встает передо мной. Он высокий. Рядом с ним я чувствую себя маленькой, но не так, как когда стою рядом с мужчинами на рынке или в городе. Он хочет защитить меня, но он, как и моя мать, понятия не имеет, как это сделать.       Отец из нагрудного кармана достает небольшой сверток, перевязанный бурой бечевкой. Его глаза, глубокие, карие, затуманиваются, когда свет камина отбрасывает тени на его теплую темно-коричневую кожу. Он вкладывает сверток мне в руку.       — Ты, должно быть, испытываешь противоречивые чувства, — говорит он.       — Их можно было бы выразить одним словом…       — Злость. Обида. Возможно, это самые подходящие слова.       — Возможно.       — Ты бунтарка. И всегда была такой. Откуда в тебе этот пламенный дух, ума не приложу. — Он с пониманием подмигивает мне и указывает на сверток. — Ты собираешься его открыть?       Я разворачиваю обертку, и мне в руку падает ожерелье из бисера с сапфиром, ограненным в форме сердца.       — Просто безделушка. Она меркнет по сравнению с тобой. — Отец берет ожерелье и застегивает его у меня на шее. — И оно принадлежало твоей бабушке. Она попросила меня передать это тебе, когда настанет день бала.       — Она именно так сказала? — спрашиваю я.       Он прищуривает глаза, глядя на меня. Бабушка была похожа на бурю — необузданную и непредсказуемую, а иногда и слишком суровую, чтобы моему отцу было с ней спокойно. Когда она говорила о бале, то никогда не создавала впечатления, будто это что-то неизбежное. Она всегда употребляла слово «если». Если настанет день, когда София отправится на бал. Если бы мы все еще проводили их, когда юная София станет старше. Именно из-за ее вспыльчивости, ее ненависти к тому, как король правит Лиллем, ее убили. Она сказала слишком много не тому человеку, и холодным дождливым днем за ней пришли дворцовые стражники. Она пнула одного из них, когда ее тащили к двери.       Неделю спустя отец получил письмо, в котором сообщалось, где он может забрать ее тело для захоронения.       Отец вздыхает и опускает взгляд в пол.       — Она сказала «если», а не «когда». Я скучаю по ней каждый божий день, но меня злит, что она вбила тебе в голову такую чушь.       Я поджимаю губы. Не осмеливаюсь открыть ему, что однажды, когда я сидела у бабушки на коленях, она сказала мне, что если я когда-нибудь пойду на бал, то должна поджечь дворец и танцевать на пепелище. Это был забавный, но опасный маленький секрет, который мы хранили вдвоем. У меня комок подкатывает к горлу.       — Я надеюсь, ты понимаешь, почему ты должна подавить желание сопротивляться, — продолжает отец. — Я знаю, что ты этого хочешь. Вижу по твоим глазам. Мне кажется неправильным просить тебя отрицать то, кто ты есть, но это необходимо.       Я делаю шаг вперед и смотрю прямо ему в лицо.       — Я не хочу уходить. — Я отказываюсь давать волю слезам. — Ты любишь меня, правда?       — Конечно. Больше всего на свете. — Глаза опущены, но его руки мягко ложатся мне на плечи.       — Тогда встань рядом со мной. Позади меня, подле меня — где угодно. Пожалуйста. — Я ненавижу себя за то, что это чувствуется таким неправильным.       — София, пожалуйста. — Он умоляет, я вижу в нем отчаяние. — Я пытаюсь спасти тебя. Я знаю, что это несправедливо. Ты думаешь, я хочу, чтобы ты была несчастна?       — Тогда просто прекрати. Не заставляй меня идти туда. Не дай этому случиться. — Я умоляю его избавить меня от этого, но он как будто не слышит.       Он вскидывает руки.       — Не я здесь во главе, София. — Он падает в кресло. Мать кладет руки ему на плечи. — Это нечестно, но я предпочел бы видеть тебя несчастной, чем заключенной в тюрьму или убитой.       — За то, что я такая, какая есть? — спрашиваю я. — За то, что не хочу быть замужем? Что в этом плохого?       Мать все время оглядывается на входную дверь, как будто дворцовая стража в любой момент может ее выломать и уволочь меня.       — Говори потише, — произносит она шепотом.       — Я не способен изменить твои чувства, — говорит отец. — Но ты не можешь ослушаться короля. Твои чувства, мои чувства — ничто из этого не имеет для него значения. — Его голос становится все тише и тише, когда он говорит со мной, глядя вниз.       — Король не единственный, кто здесь думает исключительно о себе. — Слова вырываются как ругательство, и отец морщится, словно я его порезала. Я не хочу, чтобы все было так. — Мне жаль. Я не хочу причинять тебе боль. Мне… мне жаль, что я не могу быть той, кем ты хочешь меня видеть.       Стук в дверь заставляет нас обоих вздрогнуть. Когда отец приходит в себя настолько, чтобы ответить, в дверях появляется мужчина в прекрасно сшитом темно-синем костюме.       — Добрый вечер, сэр. — Мужчина низко кланяется. — Карета готова.       — Пора, — говорит мама.       Она пытается взять меня за локоть, но я вырываюсь из ее хватки и неохотно выхожу из дома на дорожку. Карета, украшенная лавандовыми занавесками и лентами в тон, стоит там, как прекрасное видение, готовое отправить меня в ночной кошмар. Перед каретой — два белоснежных клейдесдаля, коня-великана, и на каждом лавандовая перевязь того же цвета. Сквозь стеклянное окно я вижу, что внутри сидит Эрин.       — Мы разделили стоимость кареты с родителями Эрин, — говорит мама. — У тебя будет возможность попрощаться и примириться с ситуацией.       Она сует мне в руку приглашение на бал. Когда я понимаю, что все это по-настоящему, меня захватывает неизмеримая печаль. Больше никаких украденных мгновений, никаких встреч в парке, общих тайн между нами. Я забираюсь в карету.       — Ты выглядишь потрясающе, София, — говорит Эрин. Я наблюдаю, как ее взгляд скользит по мне, прежде чем она отводит глаза.       — Спасибо, — говорю я. Я наклоняюсь к ней и протягиваю руку, чтобы коснуться ее ладони, когда в окне появляется лицо отца. Я немедленно откидываюсь на спинку сиденья.       — Постарайся повеселиться, София, — говорит он через стекло.       Он не может произносить это всерьез. Я начинаю говорить, но Эрин меня опережает:       — Мы постараемся, сэр, — отвечает она. Она многозначительно смотрит на меня, и я неохотно киваю в ответ.       Отец и мать наблюдают из дверей, как карета выезжает с подъездной дорожки и отправляется в короткое путешествие к замку.       — Мне не терпится увидеть, как выглядит дворец изнутри, — говорит Эрин, выглядывая из окна кареты. Ее голос тих, слова осторожны. — Я слышала, что у них есть целые столы с едой и вином, а павлины просто разгуливают по двору. Можешь себе это представить? Настоящие живые павлины.       На Эрин темно-бордовый парик, который тщательно уложен на голове, но пряди ее темных волос все еще видны по краям. Я протягиваю руку и убираю их, позволяя пальцам задержаться у ее щеки.       Она — это все, чего я хочу.       Внезапно она берет меня за руку и прижимает мою ладонь к губам. Эрин кладет мои руки себе на колени и наклоняется вперед, прижимаясь лбом к моему.       — У нас нет времени, — говорит она, закрыв глаза.       — Это не так, — говорю я, сжимая ее руки и вдыхая ее запах. — Мы можем остановиться прямо сейчас. Мы можем убежать.       — Куда нам пойти? Если бы я верила, что у нас получится…       Мое сердце вздрагивает, когда в нем зарождается надежда.       — Мы можем. Ты просто должна сказать, что это то, чего ты хочешь. Вот и все. Это просто.       Она улыбается, и когда я собираюсь обнять ее, Эрин кладет мои руки себе на колени и удерживает их там.       — Это не так. И я знаю, ты не хочешь этого слышать, но это не то, чего я хочу.       Эта искра надежды немедленно гаснет, сменяясь тупой болью.       — Пожалуйста, не говори это. Ты же не можешь так думать.       Эрин была моей первой подругой, первым человеком, о котором я заботилась больше, чем просто как о подруге, первой и единственной, кого я целовала. В самом начале я так боялась сказать ей о чувствах, что солгала и сказала, будто другая девушка влюблена в нее, просто чтобы посмотреть, как она отреагирует. Очевидно, я не умела лгать так убедительно, как я думала, потому что она видела меня насквозь. Она сказала мне, что я ей тоже небезразлична, но мы должны держать это в тайне. Я не хотела этого. Но подчинилась. Ради нее. И мгновения, которые мы пережили вместе, поддерживали меня, давали мне то, чего я ждала с нетерпением.       Со временем, по мере того как бал приближался, что-то начало меняться. Она не хотела держать меня за руку или даже слушать, как я говорю о том, что мы вместе. Это ранило меня с такой силой, о которой я даже не догадывалась.       Она откидывается на спинку, и на ее лице застывает маска боли.       — Мои родители ясно дали понять, что если я хоть на шаг отступлю от того, как все заведено, они отправят меня во дворец в наказание. Нет такого места, где король не смог бы найти меня, если бы я попыталась сбежать. Лилль — его столица, но он имеет такое же влияние и в любом другом городе Мерсайля. Ты же видела эти процессии, когда они тянулись через город — с дарами, с посланниками, что ползают у его ног. Каждый король, что восседал в Лилле после Золушки, шел одной и той же дорогой. Ты думаешь, за пределами наших границ все по-другому? Это не так.       — Это неправда, — говорю я, пытаясь найти способ, чтобы заставить ее передумать.       — Этот бал может сделать нашу жизнь замечательной. — Это звучит так, словно она читает слова с листа бумаги — сухо и бесчувственно.       — Как ты можешь говорить мне такое? — спрашиваю я, не веря своим ушам. — Как ты можешь притворяться, что это не разрывает тебя на части? — Я отказываюсь верить, что все, что у нас было, вдруг перестало для нее что-либо значить.       — Ты разрываешь меня на части, — огрызается она. — Почему ты обязательно во всем сомневаешься? Зачем тебе нужно все так усложнять? — В ее голосе слышится гнев, но он недостаточно громкий, чтобы заглушить печаль. Ту же печаль, которая сопровождала нас постоянно, потому что мы знали, что эти украденные моменты приближают нас к ужасному концу. Она решительно скрещивает руки на груди. — Я не хочу бороться за нас, София. Я не хочу бороться за то, что принесет нам только боль. Это неправильно. Все так говорят, и они правы.       — В этом нет ничего плохого, — говорю я. — Я выбираю тебя, Эрин. Я хочу только тебя и готова рискнуть всем ради этого.       Слезы катятся по ее лицу, и она вытирает их носовым платком, прежде чем они успевают оставить дорожки на ее щеках.       — Я не могу этого сделать. Не могу стать изгнанницей. Наши семьи зависят от нас, и мы заставим их гордиться нами, найдем мужей, которые будут нас обеспечивать. Неповиновение королю ради какого-то безумия ни к чему не приведет.       — Меня не волнует, чего хочет король, — говорю я.       — Потому что ты эгоистка, — прямо заявляет Эрин. — Потому что ты ни разу не задумалась о том, что, возможно, я не хочу быть другой. Я не хочу выделяться. Прими это.       Я сдерживаю слезы. А потом сдаюсь и позволяю им пролиться. Может быть, позволив им течь свободно, хотя бы ненадолго я избавлюсь от накатившей грусти, которая приходит с осознанием того, что Эрин не говорит, что я ей безразлична; нет, она говорит, что сама решила так поступить. Но облегчение так и не приходит. Боль проникает в каждую частичку моего тела и остается там — жгучая и болезненная. Я могу только смотреть на нее, а она избегает моего взгляда и обращается к окну.       Я нахожу маленький флакончик, который дала мне камеристка, и открываю крышку. Эрин бросает на меня взгляд.       — Что это? — спрашивает она.       — Это зелье. На удачу.       Глаза Эрин округляются.       — В самом деле? Где ты это взяла?       — Мне его дала одна из камеристок. Это из «Чудес Хелен».       Я выпиваю половину и предлагаю Эрин оставшуюся часть. Какое-то мгновение она колеблется, но затем берет у меня флакон и залпом выпивает его. Я надеюсь, что это сработает, но что-то подсказывает мне, что нам понадобится нечто большее, чем удача, чтобы пережить эту ночь.       Карета подпрыгивает на гребне холма. Эрин ерзает на сиденье, и с ее губ срывается вздох. За окном открывается вид на дворец, и он выглядит так, словно сошел с картины. Во всякий день он выглядит великолепно, олицетворение богатства, власти и высших привилегий. Величественный фасад здания цвета слоновой кости виден за много миль, но когда проводится бал, все выглядит как во сне. Любопытно, как же это удается — заставить что-то настолько ужасное казаться таким привлекательным? Это не сон, это кошмар, ставший реальностью, и я не могу проснуться.