19.
26 июня 2026 г., 17:20
— Меня тошнит уже от этих патрулей, — произносит мужской голос. — Никто не пойдет этой дорогой.
Я замираю. Голос звучит ближе. Я вижу фигуры двух мужчин, проходящих у начала тропы. Я быстро спускаюсь в неглубокую канаву на обочине и вжимаюсь во влажную землю, стараясь не дышать.
— Мы здесь, потому что король считает, будто мы недостаточно хороши для других должностей, — говорит другой мужчина.
— Что это? — Я слышу, как первый задает вопрос.
— Телега, — отвечает мужчина. — Никого нет. Вы кого-нибудь пропускали?
— Нет, — говорит его напарник.
Я вжимаюсь в землю, чтобы унять дрожь во всем теле, когда шаги приближаются. Затхлый запах почвы наполняет нос и рот.
— Вон там, — произносит голос, который звучит так, словно он находится прямо надо мной. Я беру себя в руки, сжимаю кулаки и готовлюсь к драке.
Вдалеке раздается звук, похожий на пушечный выстрел. Земля сотрясается от грохота, и мужчины, стоящие у повозки, кричат, устремляясь на звук. Внезапно чьи-то руки поднимают меня из грязи. Я изо всех сил пытаюсь обхватить руками шею этого человека.
— Это я! — кричит Констанция. — Бежим!
Мы запрыгиваем в повозку, и я хватаю вожжи, быстро и резко дергая их. Лошадь мчится прямо вперед. Констанция оглядывается на стражников, стоящих у подножия башни, которые кричат и наталкивают друг на друга. Она хватается за край телеги, чтобы не вывалиться, когда мы исчезаем в Белом лесу.
Земля становится неровной, и лошадь немного замедляет ход.
— Мы должны двигаться дальше, — говорит Констанция.
Дурное предчувствие пронизывает меня при въезде в лес, когда свет на небе меркнет, погружая нас во мрак. Констанция смотрит назад, пока мы спускаемся все дальше под сень деревьев. Когда она убеждается, что за нами никого нет, она резко поворачивает голову.
— Ты пыталась задушить меня? — спрашивает она.
— Я думала, ты один из стражников, — говорю я, чувствуя, как к лицу прилила краска. — Мне так жаль.
— Ты не сможешь задушить взрослого мужчину. Лучше зарезать его или переехать телегой. Ну же, София. — Она поправляет куртку и откидывается на спинку сиденья, ухмыляясь.
Что-то вылетело из-за деревьев, пронеслось над повозкой и приземлилось на ветку у обочины дороги. Это самый большой ворон, которого я когда-либо видела. Размах полночно-черных крыльев почти в мой рост. Темные глазки-бусинки блестят во мраке. Я съеживаюсь.
— Я даже не хочу знать, какие еще существа водятся в этих лесах.
— Я тоже, — говорит Констанция. — К несчастью для нас, до места нашего назначения еще как минимум четыре дня пути — нам нужно в сердце леса.
Это не то, что я хотела бы услышать.
— Четыре дня? Хочешь сказать, за это время мы не проедем лес насквозь?
— Я знаю, это кажется невозможным. Но именно там сердце леса. Это было последнее место, где, как считалось, оставалась фея-крестная. Если она отправилась туда, то выбрала прекрасное укрытие. Никто в здравом уме не стал бы беспокоить ее там. За исключением самых отчаявшихся.
— И теперь мы направляемся туда, — говорю я. — И что же это говорит о нас?
— Я бы сказала, что мы в полном отчаянии.
По мне пробегает холодок, когда порыв ветра рассекает воздух. Деревья вдоль тропы вздрагивают, осыпая землю дождем листьев — красных, золотых и коричневых, знакомых оттенков осени, покрывающих лесную подстилку. Но прямо впереди стволы деревьев чернеют, а их ветви лишены листьев. Констанция делает короткий, учащенный вдох, когда мы проезжаем границу между деревьями.
— Я вышла из себя там, в переулке. Мне жаль. — Она пытается отвлечься от того чувства, которое охватило ее.
— Тебе не нужно извиняться, — говорю я. — Твоя мать научила тебя еще и обращаться с ножом?
Она кивает.
— Она хотела, чтобы я была готова ко всему. Я могу научить тебя, если хочешь.
Я всегда хотела знать, как пользоваться мечом, кинжалом — всем, что могло бы помочь мне защитить себя. Мама упала бы в обморок, если бы знала, что я была влюблена в девушку и думала о том, чтобы научиться владеть оружием.
— Значит, ты научишь меня после того, как мы переживем эту небольшую прогулку по самому страшному месту в стране? Ну, я хочу сказать… лучше раньше, чем позже.
Из-за деревьев доносится крик, и глаза Констанции широко раскрываются.
— Наверное, ты права. Но ты же была во дворце. Так что в сравнении это место не может быть настолько плохим.
В ее словах есть правда.
Шорох на тропинке чуть не заставляет меня выпрыгнуть из кожи. Я вглядываюсь в темноту перед нами.
— Когда нам понадобится возвращаться, как мы доберемся до Лилля? — спрашиваю я, пытаясь чем-то занять свои мысли. — Не думаю, что у тебя где-то завалялась еще одна бомба.
— На самом деле, она у меня есть. — Констанция лукаво улыбается. — Но я не думаю, что разумно устраивать взрывы каждый раз, когда мы пересекаем границу. Мы будем прятаться, но в следующий раз — у всех на виду.
Констанция снова лезет в телегу и, порывшись в своем джутовом мешке, достает маленький конверт. Она протягивает его мне.
— Это то, о чем я думаю? — спрашиваю я.
Я никогда не держала в руках и даже не видела официального пропуска от короля. Какая-то часть меня считала, что это всего лишь миф, который родители рассказывают детям, чтобы дать им надежду на то, что за пределами Мерсайля есть хоть какие-то земли вдали от правления деспотичного короля. Констанция берется править, а я верчу письмо, как будто оно хрустальное. Конверт похож на тот, в котором пришло мое приглашение на бал. Я открываю его и достаю сложенный листок бумаги. Слова написаны тем же волнистым черным шрифтом, и в них указаны два имени: Мартин и Томас Кенновит. Подробная информация об их утвержденном пути приведена ниже. Они уехали из Лилля за новой телегой и вернутся позже, дата не уточняется. Внизу очень мелким шрифтом напечатано предложение: «Несоблюдение условий этого пропуска приведет к тюремному заключению и штрафу». Рядом стоят две коробки, на одной из которых стоит красная восковая печать с королевским гербом, а на другой ничего нет.
— Мы можем воспользоваться этим, чтобы вернуться. Прибережем бомбы для другого раза, — говорит Констанция.
— Где ты это взяла? — спрашиваю я.
— Украла, — довольно легкомысленно говорит Констанция.
— А у тебя все под контролем, — произношу я.
— Ну, не все, — говорит она. — Я так и не придумала, как вновь заставить тебя смотреть на меня так, как ты глядела, когда я стояла у камина в доме. Я не помню, чтобы кто-нибудь когда-то смотрел на меня так. — Она прикусывает нижнюю губу, как будто сказала слишком много.
Мое сердце бьется быстрее. Наверное, я была более заметна, чем думала. Я избегаю ее взгляда.
— Я сомневаюсь, что никто никогда не смотрел на тебя так. Тебе лучше знать, как другие люди относятся к тебе.
— Мне все равно, какой я кажусь другим людям, — говорит она, наклоняясь ко мне очень близко. — Но мне бы очень хотелось знать, какой ты меня видишь.
Она прямолинейна. Я не чувствую, будто рискую чем-то, будучи честной. Тепло ее тела, прижатого так близко к моему, заставляет меня забыть, где мы находимся и чему стали свидетельницами.
— Ты умная. Забавная. Ты вырубила человека одним ударом…
— Яркий пример того, кто я есть на самом деле, — говорит она полусерьезным тоном.
— Я думаю, ты самый интересный человек, которого я когда-либо встречала.
— Интересный? — Она откидывается на спинку, на ее губах появляется легкая ухмылка. — Хочешь уточнить?
Теперь это похоже на игру. Небольшое подталкивание и притяжение между нами.
— У меня такое чувство, что ты посмотрела на указы Лилля и решила поступать с точностью до наоборот.
— Это не совсем правда, но не так уж далеко от истины. Что насчет тебя? Ты тоже так делала?
Я качаю головой, забирая поводья.
— Нет. Я старалась делать то, чего хотели все. Наверное, я просто не очень хорошо соблюдала правила.
— Думаю, в этом мы с тобой похожи, — говорит Констанция. — Может быть, и в нескольких других отношениях тоже.
Я чуть не загоняю лошадь прямо в канаву.
***
Когда мы углубляемся в лес, кажется, что мы попали в комнату без окон. Деревья стоят так плотно, что единственный способ пробраться сквозь них — это придерживаться тропинки, по которой едва протискивается наша телега. Колеса заезжают на насыпь, и мы несколько раз чуть не опрокидываемся, из-за чего приходится сдавать назад и перестраиваться на дороге. Зубы стучат друг о друга, и я смотрю прямо перед собой, опасаясь, что если я погляжу по сторонам, то могу заметить какое-нибудь кошмарное существо. Констанция протягивает мне лампу и коробок спичек. Свет освещает только ту часть повозки, где мы сидим, и никак не проникает сквозь завесу темноты перед лошадью. — По крайней мере, если что-то нападет на нас, мы этого не заметим, — говорит Констанция. Я поворачиваюсь и смотрю на нее, но она только пожимает плечами. Мы двигаемся вперед с устойчивой скоростью в течение нескольких часов, пока не раздается рычание — не от кровожадного существа в темноте, но из наших желудков, — заставляя нас остановиться. В первую ночь мы разбиваем лагерь прямо посреди тропы. Констанция уверена, что никто не пойдет этим путем, а я отказываюсь углубляться в лес. Она разводит небольшой костер, пока я готовлю ужасную кашу в маленькой чугунной кастрюльке, которую мы привезли с собой. Констанция умудряется запихать в рот несколько ложек, не испытывая при этом тошноты. Она ухмыляется, глядя на меня снизу вверх. — Мы разбили лагерь на дороге посреди Белого леса. Меньше всего меня беспокоят твои кулинарные способности. Когда мы сидим у костра, я думаю о Констанции и ее семье, живущих на задворках королевства, вне досягаемости правителя, и о том, как они сохранили правду, надеясь, что у них будет шанс помочь жителям Мерсайля. Я не могу удержаться от вопроса, заслуживаю ли я вообще быть здесь, с ней. — Ну вот, опять ты за свое, — говорит Констанция. — Вся в своих мыслях. — Мне просто интересно, не считаешь ли ты меня дурой, — говорю я с легким смущением. — Я выросла в Лилле и никогда не знала другого образа жизни, кроме как все делать по королевским правилам. И вот ты здесь, со всеми этими откровениями, такая умелая, и я чувствую, что жила в темноте. Констанция пристально смотрит на меня через огонь, и что-то странное просыпается во мне. Пламя, но не вызванное гневом. Это нечто совершенно иное. — Я не думаю, что ты дура, — говорит она. — Мы из разных мест. Я выросла, зная всю правду. Ты только начинаешь все понимать. Но все в порядке. — Почему же? Я не уверена в этом. Мне следовало бы довериться своим чувствам, тому, что я думала об истории Золушки. Я должна была догадаться, что это не вся правда. — Потому что я ценю твою точку зрения. Ты выросла в городе, прямо в центре жестокости и хаоса. Это может оказаться важным, когда мы будем искать способ остановить Манфорда. — Констанция, поерзав на земле, ложится спиной на джутовый мешок, закрывает глаза и скрещивает ноги. — Тебе нужно быть увереннее. Ты красивая, смелая, и ты знала, что в Лилле что-то не так, еще до того, как кто-то тебе это подтвердил. И снова откровенный разговор с ней успокаивает и пугает меня одновременно. От меня не ускользнуло и то, что она назвала меня красивой. Я жду, не скажет ли она что-нибудь еще, но по тому, как медленно поднимается и опускается ее грудь, я понимаю, что Констанция задремала. Огонь начинает гаснуть, но я никак не могу успокоиться, чтобы уснуть, поэтому прокручиваю в голове слова Констанции, надеясь, что они отгонят воспоминания о рынке. Пока я жду наступления утра, ворон возвращается и садится на дерево недалеко от тропы. Пока он остается там, я не сплю.
